Страница 76 из 84
- 45 -
Медленно оборачиваюсь, уже заранее сжав зубы. Жду очередную порцию проблем, но то, что вижу, выбивает воздух из легких похлеще прямого в корпус.
Егор.
Стоит в паре шагов от капота. Плечи расправлены, рюкзак небрежно висит на одном ремне, на нем поношенная «цифра».
Под мертвенным светом фонаря его лицо кажется другим. Постарел? Нет, это не то слово.
Его как будто за эти годы через промышленную мясорубку протащило, переломало и заново собрало, только уже по другой схеме.
Внешне плюс десятка, не меньше. Через всю бровь тянется уродливый, рваный шрам, уходит вниз. От этой отметины взгляд стал еще тяжелее и жестче.
Но глаза… Глаза всё те же. Только теперь в них столько свинца осело, что кажется, заглянешь поглубже и сам ко дну пойдешь. В них теперь столько всего набито, чего в нормальной мирной жизни и за сто лет не увидишь. И это уже обратно не вытряхнешь.
У меня на секунду всё внутри встает колом.
– Егор… – выдыхаю, и голос подводит, садится к чертям собачьим. – Егор, твою мать…
Он кривит угол рта в своей этой привычной усмешке, почти как раньше, до всего этого ада.
– Живой, как видите, Гордей Владимирович.
И вот это его чертово уважительное «вы», которое он в себе так и не вытравил, даже пройдя через пекло, бьет под дых. Потому что живой и стоит на своих двоих и смотрит в упор.
Я уже не соображаю, правильно это или нет. Просто шагаю к нему и в следующую секунду сгребаю в охапку.
Крепко. По-мужски. Так, чтобы ребра затрещали, чтобы точно убедиться, что живой. Хлопаю его ладонью по плечу. Он отвечает и в груди поднимается такой замес из мужской радости и какого-то дикого, почти отцовского облегчения, что в глазах на миг темнеет.
Этот пацан для меня всегда был кем-то большим, чем просто подчиненный или очередной надежный кадр. Он был свой. Насквозь свой.
И ведь я его уже похоронил. Без дураков. Вычеркнул из списков живых, стиснул зубы и привык к мысли, что его больше нет.
А теперь вот он стоит у моего дома, светит рваным шрамом и дышит мне в плечо. Живой. Вернулся.
Лёвка в машине притих, замер, глядя на нас через стекло, а я стою, держу Егора за плечи и понимаю, что вечер перестал быть просто паршивым. Он стал каким-то запредельно важным.
– Где ж тебя носило, партизан? – спрашиваю, отстраняясь и всё еще не веря своим глазам. – Где тебя черти так долго жарили?
Делаем шаг назад, разрываем этот медвежий захват, и я в упор, почти зло, прохожусь по нему взглядом. Сверху донизу. Жадно, как будто пытаюсь нащупать подвох, убедиться, что он не рассыплется сейчас миражом под этим паршивым фонарным светом.
– На тебе лица нет, Егор, – вылетает само собой.
– Есть, – хмыкает он, и в глазах мелькает знакомый бесовской огонек. – Просто обновленная версия. Тюнинг, так сказать.
И в этом весь он. Весь Егор, до последней капли. Стоит перед тобой развалина после форменного ада, а шутит сухо, лениво, будто мы вчера в баре разошлись.
Потому что мы оба знаем правила: если сейчас не зубоскалить, придется начать говорить по-душам. Вскрывать эти нарывы, вываливать правду. А до такого мужской разговор дозревает долго. Сначала надо просто привыкнуть, что человек рядом снова дышит тем же воздухом, что и ты.
Я хлопаю его по плечу.
– Тюнинг у тебя хреновый, мастер подкачал, – ворчу я, чувствуя, как внутри понемногу отпускает эта дикая, звенящая пустота. – Но главное, что движок работает.
Лёва тем временем тихо вытек из машины. Стоит рядом, плечом к моему бедру прижимается, исподлобья разглядывает незнакомого дядьку.
Я на автомате накрываю его плечо ладонью, прижимаю к себе. Хрен знает, чего в этом жесте больше отцовского инстинкта или тупо желания куда-то деть руки.
– Ну что, – усмехаюсь безрадостно, – в бабах своих разобрался наконец?
Егор закатывает глаза, и на мгновение сквозь этот жуткий шрам и свинцовый взгляд проглядывает тот прежний дерзкий пацан.
– Даже вы сразу с этого заходите? – хмыкает он. – Я тут, считай, с того света в парадную дверь постучал, а вы мне про личную жизнь задвигаете.
– А с чего мне еще начинать, – рублю я, не давая ему соскочить с темы. – Мы тебя тут оплакивали, а ты, значит, всё это время где-то в прятки играл? Или память отшибло так, что адрес забыл?
Он устало улыбается и в этом движении всё разом: и стыд за то, что пропал, и признание, что влип по уши.
– Проблем вагон, Гордей Владимирович, – произносит уже без всякого веселья, глухо. – И с Никой, и вообще… со всем этим цирком. Но я постараюсь сам разгрести. Извините, что так… на голову свалился.
И вот это «сам разгрести» я понимаю слишком хорошо. Потому что любой нормальный мужик, если в нём ещё хребет не переломили окончательно, сначала именно это и хочет. Всё сам и своими силами решить. Даже если сил осталось на один затяг, он всё равно будет упираться до последнего. Порода такая, никуда не денешь.
Киваю в сторону крыльца, не принимая возражений.
– Пошли в дом. У меня поживёшь пока, места хватит. Пожрёшь нормально, как человек, отоспишься. А завтра уже будем думать, как твой бардак в божеский вид приводить. Разгребатель...
Он тут же мотает головой. Сразу, на автомате, даже не дав себе секунды на раздумья. Упрямый, как сто чертей.
– Не могу, Гордей Владимирович. Спасибо, правда. Но нет. Не сейчас.
Поправляет рюкзак на плече. Движение короткое, дерганое, будто он привык в любую секунду срываться с места и уходить в ночь. Смотрит куда-то в сторону.
– У меня там дел… на три жизни вперед, — добавляет он тише.
Слышу в этом слишком много знакомого. Прекрасно понимаю, что если не начнешь разгребать эти завалы прямо сейчас, с ходу, пока кровь бурлит, то потом уже не поднимешься. Страх штука уютная, в нем удобно переждать, затаиться. А когда решишь высунуть нос, обнаружишь, что всё вокруг заросло таким бурьяном, через который уже ни один мачете не прорубится.
Поэтому не спорю. Мужика в таком состоянии переубеждать, только время терять.
– Ладно, – бросаю ему. – Не хочешь оседать, дело твое. Но в дом зайди. Посидим, расскажешь, что к чему. Я тебя, Егор, после того как ты канул, из головы не выкидывал. Веришь, нет, а всё ждал, когда проявишься.
Он смотрит на меня долго, в упор. Тяжелый такой взгляд. Как на человека, которому всё еще хочется верить, хоть и жизнь уже научила, что вера — это штука дорогая и часто убыточная.
Наконец, едва заметно кивает. Согласен.
И тут Лёвка дергает меня за рукав. Стоит, снизу вверх поглядывает то на меня, то на этого гостя.
– Пап, а это кто?