Страница 74 из 84
– Сегодня будут оперировать, – признается вдруг сама. – Меня уже осмотрели. Анализы нужные взяли. Сказали больше ждать нельзя. И так дотянула.
У меня в желудке всё резко сжимается в кулак.
– Что именно сказали? – спрашиваю быстро и в лоб. – Какие риски, что за операция, кто оперирует?
Варя слабо усмехается.
– О, вот сейчас начался мой любимый Гордей, – шепчет она. – Который хочет всё знать, всё контролировать и желательно ещё главврачу раздать указания.
– Не начинай, – обрываю. – Я серьёзно.
Она закрывает глаза на секунду, потом снова открывает.
– Да ничего они особо не говорят. Сказали только, что тянуть нельзя. Что лучше сейчас, пока я… – запинается, – пока я ещё более-менее в ресурсе. Они же говорят быстро, медицинскими словами, а у меня в этот момент в ушах шумело так, что я половину вообще не поняла.
Лёва вскидывает голову, переводит взгляд с неё на меня, явно чувствуя, что разговор не про пиццу.
– Мам, ты боишься? – спрашивает неожиданно серьезно.
Варя вновь натянуто улыбается и гладит его по щеке кончиками пальцев.
– Немножко, – отвечает честно. – Но я же у тебя храбрая, да?
– Очень, – уверенно кивает мелкий. – Ты не бойся, мам. Мы с папой тебя подождём.
Да ё-моё.
Я резко отворачиваюсь к тумбочке, делая вид, что очень занят раскладыванием продуктов. Потому что если сейчас посмотрю на них обоих, на эту хрупкую, притихшую женщину и на пацана, который так просто связал нас одной фразой, то меня просто разнесет от эмоций.
– Я быстро, сыночек, – выдавливает из себя Варя, переводя взгляд на меня. В глубине её глаза плещется материнская тревога, которая сильнее любого страха перед скальпелем. – Ты только его…
– Я его никуда не дену, – обрубаю я, не давая ей договорить. Голос звучит жестче, чем хотелось бы. – Обо мне не думай. Вообще забудь, что я существую как проблема. Твоя единственная задача выздороветь и вернуться к нам. Всё остальное я беру на себя. Слышишь?
Она смотрит на нас так, будто пытается запечатлеть в памяти каждую деталь, каждое движение. Словно этот кадр, где мы с Лёвой стоим плечом к плечу, может стать последним.
От этой немой мольбы или прощания в её глазах внутри всё сворачивается в тугой узел, и мне хочется материться в голос, чтобы просто перебить эту лютую беспомощность.
– Я сейчас найду врача, – бросаю глухо, не выдерживая этого взгляда, и выхожу в коридор.
Врача нахожу почти сразу. Сухой, подтянутый мужик лет пятидесяти. Такие не тратят время на лишние слова, и именно эта его профессиональная жесткость внушает мне больше доверия, чем любые сладкие речи и расшаркивания.
– Доктор, – рублю я сплеча, отбрасывая все вежливые вступления, – мне не нужны утешения. Мне нужно, чтобы она была жива. Любые суммы, любые дефицитные препараты, перевод в частную клинику или отдельный пост, просто назовите цену.
Он спокойно поднимает ладонь, гася мой порыв одним коротким жестом.
– Операция проходит по ОМС, – отвечает он ровно, без тени раздражения на мой напор. – В этом плане переживать не о чем. Особых условий или платных палат у нас не предусмотрено, будет сделано всё, что диктуют медицинские показания.
Сканирует меня своим внимательным взглядом и будто считав мой настрой разнести это здание, если что-то пойдет не так, добавляет чуть мягче:
– Ситуация серьезная, но рабочая. Случай не уникальный и далеко не безнадежный. Паниковать раньше времени, последнее дело.
Я коротко киваю, хотя внутри всё клокочет от желания схватить его за лацканы халата и вытрясти внятные цифры: каков реальный процент риска, что скрывается за этим обтекаемым «рабочая» и какого черта она выглядит такой прозрачной.
Но вовремя останавливаю себя, понимая, что это уже не поиск информации, а моя собственная, загнанная поглубже истерика, которую я тщетно пытаюсь замаскировать под деловой подход.
В палату возвращаюсь как раз в тот момент, когда Лёва, ерзая на краю стула от избытка чувств, сдает меня со всеми потрохами.
– И потом мы пиццу ели! – сияет он так, будто совершил кругосветку. – А еще… – продолжает тараторить, – к нему тетя приходила!
Я застываю в дверном проеме, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.
Твою мать, сынок, ну за что ты так со мной?
Варя медленно, пугающе медленно поднимает на меня глаза, и в этом затуманенном болезнью взгляде вдруг вспыхивает та самая, знакомая мне искра, от которой обычно хочется провалиться сквозь землю.
Я стою под этим прицелом и уже заранее понимаю, что следующие несколько минут моей жизни будут особенно «прекрасными».
Несмотря на всю её слабость, бледность и грядущую операцию, женская ревность — это инстинкт, который, кажется, выживает даже в эпицентре ядерного взрыва.
И сейчас мне придется каким-то чудом доказать этой измученной женщине, что никакие «тети» не стоят и мизинца её левой руки, пока она сверлит меня взглядом, в котором четко читается: «Ну давай, Рыков, сочиняй, я слушаю».