Страница 91 из 93
Сначала я увидела ботинки - крепкие, походные, сбитые долгой дорогой. Потом джинсы, выцветшие на солнце до светло-голубого оттенка. Потом длинные пальцы, сжимающие ручки рюкзака. Потом знакомую улыбку. И только потом глаза - голубые, до боли знакомые, в которых плясали те самые чёртики, которые я помнила так хорошо.
Мир вдруг стал очень тихим. Настолько тихим, что я услышала собственное дыхание, стук собственного сердца, шум ветра, который на мгновение затих, словно природа тоже затаила дыхание. Я слышала, как где-то вдалеке кричит птица, как студенты перешёптываются за моей спиной, как Барсик недовольно фыркает, потому что его подвиг остался без должного внимания. Но всё это звучало откуда-то издалека, словно доносилось через толщу воды.
Данила.
Он стоял в нескольких метрах от меня. Повзрослевший. Загорелый - кожа приобрела тёплый золотистый оттенок, которого раньше не было. Чуть более серьёзный, чем я помнила - в его чертах появилась та особая зрелость, которая приходит только после года жизни в другой стране, других городах, других людях. Скулы стали острее, взгляд - глубже. Он был чуть более уверенным в себе, чуть более спокойным. Но глаза оставались теми же - с той самой искрой, которую я так любила.
Он был здесь. По-настоящему. Не в моих снах. Не в моих мыслях. Он стоял на алтайской земле, в нашей экспедиции, и смотрел на меня так, будто всё это время ждал этого момента.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Как будто проверяли реальность. Как будто боялись, что это просто очередной мираж в алтайской степи. Как будто год разлуки мог растаять в один миг, если мы просто посмотрим друг на друга достаточно долго.
Первым заговорил он.
- Добрый день, Алиса Витальевна, - сказал он, и в его голосе послышалась та самая привычная насмешка, от которой у меня сжалось сердце.
Я почувствовала, как предательски дрогнули уголки моих губ. Я пыталась сдержать улыбку, но не могла. Совсем не могла.
- Воронцов, - сказала я, и голос мой прозвучал хрипло.
- Всё ещё Воронцов, - ответил он, и его улыбка стала шире.
- Вижу.
Он кинул рюкзак на землю, отряхнул ладони и протянул мне руку, помогая выбраться из раскопа. Я оперлась на его ладонь - и в тот же миг почувствовала, как по руке пробежал электрический разряд. Настоящий, физический, от которого перехватило дыхание. Как будто в моей груди щёлкнул невидимый замок, как будто две половинки одной схемы, наконец, соединились, и контур замкнулся. Это ощущение было таким сильным, таким внезапным, что я на мгновение замерла, всё ещё сжимая его пальцы.
Я подняла глаза. Он смотрел на меня - пристально, тепло, с той же искрой, которую я так хорошо помнила. И в этот момент я вдруг поняла, что скучала по нему. По-настоящему. Каждый день этого года. Каждый час. Каждую минуту, когда просыпалась и засыпала с мыслью о нём. Каждый раз, когда видела что-то красивое и хотела показать ему. Каждый момент, когда внутри меня была тишина, которую мог заполнить только он.
Я сжала его ладонь чуть крепче, чувствуя, как тепло разливается по телу, как воздух становится легче, а мир вокруг - ярче.
- Ты опоздал, - сказала я, и в голосе моём послышалась та самая ирония, которую он так хорошо знал.
Он усмехнулся. Точно так же, как когда-то в университете. И сердце совершенно непрофессионально пропустило удар.
- Всего на год, - ответил он.
- На год, два месяца и одиннадцать дней, - сказала я, и только после того, как слова сорвались с губ, поняла, что сказала это вслух.
Он удивлённо поднял брови. В его глазах мелькнуло что-то новое - удивление, смешанное с теплотой. Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то очень важное. Будто эти цифры значили для него больше, чем все слова, которые мы могли бы произнести.
- Вы считали? - спросил он, и в голосе его послышалось что-то похожее на надежду.
Чёрт.
Я кашлянула, стараясь скрыть смущение. Мои щёки предательски порозовели, и я чувствовала это всем телом.
- Я историк. Мы всё считаем, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
- Тогда это многое объясняет, - ответил он, и его улыбка стала той самой, которую я помнила так хорошо.
Я рассмеялась. Легко. Искренне. Так, как давно уже не смеялась. Смех вырвался из меня сам собой, заполняя пространство, смешиваясь с ветром и криками птиц. Он был таким настоящим, таким живым, что я почти испугалась этого звука.
Барсик тем временем выбрался из раскопа - грациозно, как настоящий профессионал, и подошёл к Даниле. Посидел. Подумал. Посмотрел снизу вверх с тем особым выражением, которое могло означать только одно:
«Я тебя помню. И я ещё не решил, рад ли я тебя видеть».
И демонстративно отвернулся, задрал хвост трубой и направился обратно к палаткам.
Лагерь взорвался смехом. Студенты хохотали, фотографировали, перешёптывались. Кто-то уже кричал, что Барсик - лучший археолог в этой экспедиции.
- Он всё ещё тебя недолюбливает, - сказала я, чувствуя, как улыбка расползается по лицу.
- Это взаимно, - ответил Данила, глядя на кота с притворным недовольством.
Барсик немедленно зашипел, словно понял его слова, и обернулся, сверкнув зелёными глазами.
- Хорошо, не взаимно, - сдался Данила, поднимая руки в примирительном жесте.
Кот победил. Как обычно. Он ещё раз посмотрел на Данилу с видом
«так-то лучше»
и важно направился к палаткам, где его уже ждала миска с едой, которую кто-то из студентов предусмотрительно наполнил.
- Годы, проведённые на кафедре истории, дали ему как минимум несколько высших образований, - сказала я.
- Некоторые студенты посещают меньше занятий, - заметил Данила.
- Некоторые преподаватели тоже, - добавила я.
Мы улыбнулись одновременно. И почему-то в этот момент мне вдруг стало удивительно спокойно. Будто всё наконец оказалось именно там, где должно было быть. Не раньше. Не позже. В своё время.
Алтайский ветер снова пронёсся над лагерем, донося запах полыни и свободы. Где-то спорили студенты, звенела посуда, кто-то кричал про стратиграфию и слой залегания. Барсик уже устраивался спать прямо на ящике с оборудованием, сворачиваясь калачиком и подставляя пузо солнцу. Жизнь продолжалась. Обычная. Настоящая. Счастливая.