Страница 81 из 93
Я смотрел на неё через стеклянную вставку, и внутри меня что-то сжималось в тугой, болезненный узел.
Эта Алиса не была похожа на ту, что я знал.
Не на ту, что с лёгкостью отвечала на каверзные вопросы на лекциях. Не на ту, что могла остановить зал одним взглядом. Не на ту, что спорила с Вяземским о методике раскопок, и каждый раз выходила победителем. Не на ту, что руководила грантом так, будто делала это всю жизнь.
Я сжал челюсти так сильно, что хрустнули зубы.
Сделал шаг вперёд - и замер.
Рука уже лежала уже на ручке двери.
Я мог войти.
Мог подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Мог предложить помощь. Мог забрать её отсюда, отвезти домой, напоить кофе, заставить поесть.
Но я не вошёл.
Потому что вдруг понял одну вещь, которая ударила под дых сильнее, чем усталость.
Она не хотела, чтобы её видели такой.
Не от меня.
Не сейчас.
Я знал её характер. Она могла принять помощь от кого угодно - от Вяземского, от Максима, даже от Ольги, которая могла закатить глаза и сказать: «Ну, ты и дура, Алиса Витальевна». Но не от меня.
Потому что я был тем, кто смотрел на неё снизу вверх.
Тем, кто видел в ней идеал. Кому она всегда казалась сильной, несгибаемой, почти нечеловеческой в своей уверенности. Я восхищался ею. Я боялся её подвести. Я хотел быть достойным.
И если бы я вошёл сейчас, это разрушило бы всё.
Она бы закрылась. Ушла в себя ещё глубже. Потому что видеть себя слабой перед тем, кого ты считаешь вроде как подчинённым - это хуже, чем просто слабость.
Я отпустил ручку двери.
Сделал шаг назад.
Встал в тень колонны в коридоре - так, чтобы она меня не видела, но я мог видеть её.
Минута.
Вторая.
Третья.
Я смотрел, как она сидит - неподвижно, будто статуя. Как Барсик перебирает лапами на её коленях, пытаясь устроиться удобнее. Как её плечи едва заметно опускаются при выдохе. Как она не смотрит на дверь, не смотрит по сторонам, вообще никуда не смотрит, кроме этого окна с летним небом, которое ничего не обещает.
В груди горело.
Я не мог описать это чувство. Это не была жалость - она бы унизила её. Не была злость - она была слишком слабой против того, что я видел. Это была какая-то глухая, яростная боль, которая смешивалась с желанием развернуться, найти того, кто это сделал, и...
Я сжал кулаки.
И ждал.
Она сидела, наверное, ещё минут пять, может тридцать. Я потерял счёт времени. В коридоре было тихо, только лампы жужжали над головой, и где-то далеко хлопнула дверь - кто-то уходил домой.
Потом я увидел.
Она глубоко вздохнула - так, что плечи поднялись, а грудь расправилась.
Медленно.
Очень медленно.
Будто внутри неё собиралось что-то по кусочкам, будто она заново склеивала себя из осколков.
Она сняла очки - аккуратно, двумя руками, как самое ценное. Потёрла глаза тыльной стороной ладони - жест, который я видел у неё на конференциях, когда она уставала от вопросов. Поправила волосы - быстрым, отработанным движением, которое делала тысячи раз, собирая их в привычный пучок. Я заметил, как дрожат пальцы, но она справилась - заколка щёлкнула, и волосы снова стали гладкими, аккуратными.
Барсик поднял голову, посмотрел на неё, лизнул руку и спрыгнул с колен.
Она поднялась.
Плавно, с достоинством - будто и не сидела на полу только что. Расправила плечи, поправила пиджак, разгладила складки на брюках, стряхнула с него невидимую пыль. Подобрала ноутбук - я увидел, как её пальцы сжались на корпусе, - взяла сумку. На секунду замерла у окна, глядя на улицу.
Я видел её профиль, освещённый фонарями снаружи. Усталый. Красивый. Слишком взрослый для двадцати семи лет.
А потом она повернулась к двери.
И за несколько секунд - просто за несколько шагов - превратилась в ту самую Алису Витальевну Кольцову.
Спокойную. Собранную. Уверенную. Ту, что знали все. Ту, что не давала слабины. Ту, что могла остановить зал одним взглядом.
Никто из тех, кто встретился ей навстречу, не заметил, что десять минут назад она сидела на полу аудитории.
Только я теперь знал цену этой уверенности.
Я сделал шаг назад, когда она направилась к выходу. Спрятался за углом, почти вжавшись в стену, чтобы она не увидела меня.
Она прошла мимо.
Прямая, собранная, с непроницаемым лицом. Каблуки стучали по полу с той же твёрдостью, что и всегда. Но я видел, как она сжимает ремень сумки. Как побелели костяшки. Как на секунду задерживается дыхание.
Она не заметила меня.
И я не подал виду.
Но в груди у меня горело.
Глухое, тяжёлое пламя, которое я не мог погасить.
Я вышел на парковку, когда уже стемнело.
Машина стояла в самом конце, под тусклым фонарём, который мигал каждые три секунды, будто подавал сигнал бедствия. Я сел за руль, но не завёл мотор. Просто положил руки на руль и уставился в одну точку на приборной панели.
В голове прокручивалась картина за картиной.
Она на полу. Она смотрит в окно. Она не плачет. Она просто... есть. И её нет одновременно.
Как можно довести до такого человека?
Я не знал всех деталей. Но я знал главное.
Мой отец.
Сергей Александрович Воронцов.
Человек, который всегда считал, что цель оправдывает средства. Человек, который привык побеждать любой ценой. Человек, который не умел проигрывать. Он не воевал с грантом. Не воевал с Вяземским. Не воевал с университетом.
Он воевал с Алисой.
С девчонкой, которая всего год назад встала у кафедры, дрожащим голосом начала первую лекцию и не сдалась - пересилила себя, стала лучшей, получила грант, поверила в себя.
И теперь отец хотел её раздавить.
Я сжал руль так сильно, что костяшки побелели. Кожа натянулась, пальцы онемели.
Телефон лежал на пассажирском сиденье.
Экран горел.
«Отец».
Я смотрел на это имя, на эти буквы, которые когда-то были самыми родными в моей жизни. Я помнил, как в детстве ждал его с работы, как мы ходили на рыбалку, как он учил меня держать молоток. Я помнил, как он гордился моими оценками.
А потом всё рухнуло.
Мама ушла от него, когда мне было девятнадцать. Собрала вещи, купила билет в Питер и уехала - молча, без скандалов, просто поняв, что больше не может находиться рядом с человеком, который считает, что любые средства хороши. Я не винил её. Я хотел уехать с ней, но она сказала: «Ты ещё должен закончить университет, Данила. Потом решишь».
Я решил. Я все решил. В моменте.
И сейчас я должен был позвонить ему, чтобы сказать...
Что?