Страница 59 из 93
- Ничего, - ответил он, но я слышала в его голосе напряжение.
- Воронцов.
- Алиса… - Он впервые за весь вечер назвал меня по имени, и от этого почему-то стало ещё тревожнее. Обычно он обращался ко мне по фамилии или с каким-нибудь дурацким прозвищем, но сейчас, в этом тихом, почти интимном звучании моего имени, было что-то тяжёлое и важное.
Он опустил взгляд. Я видела, как его пальцы сжались в кулаки, потом разжались, потом снова сжались - будто он пытался справиться с чем-то, что рвалось наружу. Потом он тихо сказал:
- Я сегодня понял одну вещь.
- Какую? - спросила я, и мой голос прозвучал почти шёпотом.
Он усмехнулся. Криво, горько, без тени веселья, только с той особенной, взрослой горечью, которая не свойственна людям его возраста.
- Я очень сильно недооценивал собственного отца, - произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. Я смотрела на Данилу и видела, как ему трудно говорить об этом - как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, как дёргается жилка на виске.
- Данила… - начала я, но он покачал головой, останавливая меня.
- Нет, правда. - Он усмехнулся снова, и в этой усмешке было столько боли, что у меня сжалось сердце. - Я думал, что знаю, каким он может быть. Думал, что все эти годы я видел его настоящего. Оказалось - не знаю.
Он посмотрел на меня. Долго. Слишком внимательно. В его глазах отражался свет лампы, и я видела в них себя - маленькую, растерянную, испуганную.
- И если он когда-нибудь поймёт, насколько ты для меня важна… - Он замолчал, и в этой паузе было столько невысказанного, что воздух, казалось, сгустился вокруг нас.
У меня перехватило дыхание. Сердце забилось где-то в горле, и я слышала его гулкие удары в ушах. Он договорил не сразу. Будто сам не хотел произносить это вслух, будто слова обжигали ему рот.
- Он обязательно этим воспользуется, - закончил он, и голос его сорвался на шёпот.
Я ничего не ответила. Потому что понимала: он прав. К сожалению, абсолютно прав. Я знала старшего Воронцова достаточно хорошо, чтобы понимать: для него нет ничего святого, нет границ, нет запретов. Если он узнает о нас, он не остановится ни перед чем. И он сломает всё, до чего сможет дотянуться.
Данила отвёл взгляд первым. Было видно, как ему тяжело говорить это, как каждое слово даётся ему с трудом, будто он выдёргивает их из себя с корнем.
- Поэтому нам придётся быть осторожнее, - сказал он, и в его голосе звучала сталь.
- Осторожнее? - переспросила я, и мой голос прозвучал хрипло.
- Да. - Он кивнул. Медленно, тяжело, будто этот кивок стоил ему невероятных усилий. - Я не хочу давать ему ни единого повода. Ни единого рычага. Ни единого способа снова причинить тебе боль.
Я смотрела на него и вдруг поняла, насколько тяжело ему даются эти слова. Наверное, не меньше, чем мне слушать их. Потому что впервые за всё время нашего знакомства Данила Воронцов выбирал не то, чего хотел сам. Не то, что было проще или приятнее. А то, что считал правильным. Он отказывался от себя, от своего желания быть рядом, от своей привычной лёгкости - ради того, чтобы защитить меня. И именно поэтому мне стало страшно. Очень страшно.
Потому что иногда самые тяжёлые решения принимают люди, которые любят нас сильнее всего. И именно их любовь заставляет делать то, что разбивает им сердце.