Кофе, кот и Воронцов

Глава 18

Две недели после дня рождения пролетели как один бесконечный, выматывающий день. Весна вступила в свои права окончательно и бесповоротно – снег растаял, обнажив прошлогоднюю траву, университетский двор наполнился лужами, в которых с упоением купались воробьи, а настроение студентов неуклонно ползло к нулю в преддверии сессии. Воздух стал другим - он пах сырой землёй, набухающими почками и той особенной, нервной свежестью, которая бывает только в апреле, когда природа вот-вот взорвётся зеленью, но пока ещё сдерживает себя, дразнит, обещает.

Я же жила в странном, раздвоенном состоянии.

С одной стороны - работа. Грантовая заявка ушла в Москву, и теперь оставалось только ждать. Это «только» было самым мучительным. Каждый день я просыпалась с мыслью: «А вдруг сегодня?». Каждый раз, когда открывала почту, сердце замирало, а потом начинало колотиться где-то в горле, стоило увидеть новое письмо. Я ловила себя на том, что вздрагиваю при каждом звонке, нервно грызу ручку, перечитывая собственные черновики в поисках фатальной ошибки, которая всё погубит. Барсик, чувствуя моё состояние, переселился с кресла ко мне на колени и мурлыкал с удвоенной энергией, будто пытаясь загипнотизировать вселенную и заставить её принять правильное решение.

С другой стороны - Данила.

Мы виделись почти каждый день. В университете - мельком, на бегу, обмениваясь дежурными фразами и взглядами, которые постороннему показались бы совершенно нейтральными. Но я научилась читать в этих взглядах больше, чем в любых словах. В них было тепло. Была тайна, известная только нам двоим. И было обещание - не сказанное вслух, но от этого не менее реальное.

Мы больше не целовались. Не оставались наедине. Но между нами возникла та особенная, хрупкая связь, которая не требует подтверждения действиями. Она просто была - как воздух, как свет, как тот самый весенний ветер, который теперь казался тёплым даже в пасмурные дни. Иногда, ведя лекцию и чувствуя на себе его взгляд, я ловила себя на том, что улыбаюсь, и это было так глупо и так сладко, что хотелось одновременно смеяться и плакать.

Анька, наблюдавшая за моими метаниями с кухонного насеста, только закатывала глаза и цитировала какого-то древнего философа: «Нельзя войти в одну реку дважды, но можно утонуть в одной и той же луже по самые уши». Я делала вид, что не понимаю, о чём она, но лужа с каждым днём становилась всё глубже. И, кажется, я начинала получать удовольствие от этого сладкого утопления.

И вот в этот зыбкий, напряжённый период, когда каждый день мог принести либо триумф, либо катастрофу, в кабинет ворвался запыхавшийся Вяземский.

Он не вошёл. Он именно ворвался - с размаху распахнув дверь так, что та с грохотом ударилась о стену, а Барсик, дремавший на моих коленях, подпрыгнул с возмущённым фырканьем и ретировался под шкаф, откуда немедленно высунул морду с выражением глубочайшего оскорбления.

- Кольцова! - выпалил Георгий Александрович, и его лицо, обычно непроницаемое в минуты волнения, сейчас пылало таким румянцем, будто он только что пробежал кросс вокруг университета. Ворот рубашки был расстёгнут, галстук съехал набок, а в глазах горел тот самый огонь, который я видела у него только раз - когда он защищал свою третью докторскую. - Собирайся. Через полчаса в ректорском зале. Приказ ректора - явка обязательна. И - да, - он перевёл дух, пытаясь вернуть голосу обычную уверенность, но предательская улыбка уже расползалась по его лицу, грозя перерасти в откровенно мальчишескую радость, - кажется, нам есть, что праздновать.

У меня внутри всё оборвалось, а потом забилось где-то в горле так, что стало трудно дышать.

- Ответ из Москвы? - спросила я шёпотом, боясь спугнуть удачу. Голос прозвучал сипло, будто не мой.

- Не знаю точно, - он уже разворачивался к выходу, но на пороге обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. - Но если бы провал - ректор вызывал бы по одному и в кабинете. С глазу на глаз, с сочувственным лицом и фразами «ну ничего, в следующий раз обязательно». А тут - сбор всей команды, да ещё и в парадном зале. Думай, Кольцова, думай! - Он окинул критическим взглядом мой растянутый свитер, в котором я имела оплошность явиться на работу, и собранный на скорую руку пучок, из которого уже через час обязательно выбьются непокорные пряди. - И приведи себя в порядок! Там, возможно, будут фото для отчёта. Не смей позорить кафедру своим богемным видом!

Дверь за ним захлопнулась. Я осталась сидеть, глядя в одну точку и пытаясь унять дрожь в коленях. Барсик, убедившись, что опасность миновала, вылез из-под шкафа, запрыгнул на стол и ткнулся мокрым носом мне в руку.

- Барсик, - сказала я севшим голосом, - кажется, сейчас решится всё. Вся эта канитель. Все эти месяцы. Вся эта война. Сейчас или никогда.

Кот посмотрел на меня с выражением «ну, наконец-то ты начала понимать очевидные вещи, а я тут уже третью жизнь живу и всё это сто раз видел» и принялся вылизывать лапу, демонстрируя полное безразличие к моим экзистенциальным терзаниям.

Я вскочила, едва не смахнув всё со стола, и заметалась по кабинету. Что надеть? Что вообще надевают в таких случаях? В моём шкафчике на кафедре висел запасной вариант - на случай внезапных «выходов в свет». Чёрное платье-футляр, купленное когда-то по совету Аньки. Я стащила его с вешалки, лихорадочно переоделась, дрожащими руками заколола волосы в идеальный, гладкий пучок - никаких выбившихся прядей, только дисциплина и порядок. Минимум макияжа: тушь, чтобы глаза не терялись на лице. В руках - кожаная папка, на всякий случай. Внутри - дрожь, которую я отчаянно пыталась скрыть даже от самой себя.

Я взглянула в зеркало. На меня смотрела не растрёпанная аспирантка, терзаемая сомнениями. На меня смотрела Алиса Витальевна Кольцова - та самая, с пучком и убийственным взглядом. Та, что могла всё. По крайней мере, так должно было казаться окружающим. А это уже половина успеха.

***

Ректорский зал находился на втором этаже главного корпуса, в той части здания, куда студентам вход был заказан. Я поднималась по широкой мраморной лестнице, и каждый шаг отдавался эхом в гулкой тишине. Высокие окна с дубовыми подоконниками пропускали бледный весенний свет, в котором танцевали пылинки - маленькие призраки ушедших эпох. Стены здесь помнили ещё дореволюционных профессоров, учёные советы времён оттепели, застойные заседания семидесятых. И теперь им предстояло стать свидетелями ещё одной маленькой истории.