Страница 23 из 36
И она развернулась и побежала. Не по дороге к дому, а вглубь леса, под сень деревьев, подальше от Элли, от этого разговора, от ненавистного будущего. Её фигура быстро растворилась в сумеречных тенях, только звук её отчаянных, заглушённых рыданий ещё некоторое время нёсся между стволами.
Элли осталась одна. Гулкая, давящая тишина обрушилась на неё следом за отзвуками ссоры. Ноги вдруг подкосились, и она грузно опустилась на ближайшее поваленное дерево, покрытое мхом и лишайником. Дрожь, которую она сдерживала, вырвалась наружу, сотрясая всё её тело.
Она закрыла лицо руками. Ладони были холодными, а щёки пылали. В ушах ещё стоял крик Вирджинии: «Ты продала меня, как вещь!»
«Дура, — прошептала она в ладони, и голос её сорвался на надрывный шёпот. — Глупая, наивная, романтичная дура. Она сама не знает, от чего отказывается».
Но даже мысленно ругая сестру, Элли не могла заглушить другой, навязчивый голос. Голос, который шептал, что Вирджиния, может быть, и права. Что есть что-то порочное в этой сделке. Что она, Элли, только что вела себя как тот самый расчетливый делец, которого всегда презирала в книгах.
Она подняла голову и уставилась в зелёную чащу, в которой скрылась сестра. «Я бы побежала шить свадебное платье, — думала она. — Бегом. Не оглядываясь. Потому что я знаю цену безопасности. Потому что я устала бояться. А она… она ещё не устала. Она и не боялась ничего, перекладывая все на меня. Она верит в любовь».
И в этой мысли не было превосходства. Была лишь бесконечная, изматывающая усталость и щемящее чувство потери. Она потеряла не только свой призрачный шанс на блестящую жизнь. Она, кажется, только что потеряла сестру. Ту самую Вирджинию, ради которой всё это и затевалось. Ту самую, чьё счастье она хотела обеспечить любыми средствами. Вышло так, что средства оказались важнее цели.
Она сидела на пне, пока последние лучи солнца не угасли, и лес не погрузился в синие, холодные сумерки. Пора было идти домой. К тётке, к Марте, к груде вещей на полу. К будущему, которое она выбрала для всех них, и которое теперь висело на волоске из-за непокорного сердца одной наивной дурочки. Элли медленно поднялась. Её ноги были ватными, а на душе — пусто и холодно, как в лесной глуши. Предстоял ещё один тяжёлый разговор. И на этот раз ей предстояло убедить Вирджинию не силой и не логикой, а чем-то другим. Чем-то, чего у неё, похоже, уже не осталось.