Страница 21 из 36
Лицо миссис Бэйли совершило невероятную трансформацию. Вначале на нём застыло чистое непонимание, будто она услышала слова на неизвестном языке. Потом недоверие. Затем — осознание. И наконец его покрыла мертвенная бледность, от которой её тонкие губы и без того бесцветные, стали совсем синими. Она смотрела то на Элли, то на Вирджинию, то снова на Элли. Её надменность, её гнев, её самоуверенность растаяли, как утренний туман под солнцем, обнажив растерянность и что-то жалкое.
Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её движения стали неестественно плавными.
— Граф… Соррей… женится… на Вирджинии? — прошептала она, и в её голосе не было уже ни капли прежней силы, только неверие и зарождающаяся паника.
— Да, — холодно подтвердила Элли, наслаждаясь этим моментом, хоть он и был отвратителен. — Поэтому, миссис Бэйли, вам не о чем беспокоиться. Ваш дом вам больше не придётся делить с нахлебницами. Джинни, Марта! Собирайте вещи. Завтра утром нашей ноги здесь не будет.
И тут тётка Гортензия совершила последний, предсказуемый и отвратительный кульбит. Её лицо исказилось попыткой улыбки, которая получилась жалкой и подобострастной.
— Дорогие мои… племянницы… я… я, кажется, погорячилась. Это... это от шока! Конечно, вы можете оставаться! Сколько угодно! Это же ваш дом, в конце концов, вы и есть моя семья! Произошло недоразумение, я так устала в дороге! Конечно, оставайтесь!
Она протянула руку, будто желая коснуться Элли, но та отшатнулась, как от гадюки. Элли смотрела на эту женщину, на её трусливую, жадную душу, и её переполняло такое презрение, что казалось, она сейчас задохнётся.
— Нет, благодарим, мэм, — сказала она ледяным тоном, в котором звенела сталь. — Мы не хотим быть вам обузой. Марта, вещи. Вирджиния, иди соберись.
И, не удостоив тётку больше взглядом, она повернулась и твёрдыми шагами направилась в свою комнату, оставив за собой немую сцену: бледную, униженную тётку, рыдающую Марту и Вирджинию, которая сидела, словно парализованная, глядя в пустоту, в которой только что рухнул весь её хрупкий мир любви к Александру, а на его обломках строился чужой, холодный трон графини Соррей.