Род в минусе: Аудит фамильного позора

— Должны быть уведомлены, — сказал Салтыков. — По процедуре — сторона, против которой созывается Совет, обязана быть официально извещена. Не позднее чем за три дня. И вызвана. Они могут прийти и защищаться — а могут не прийти. Если не приходят — Совет рассматривает дело без них, и решение всё равно действительно. Неявка — не защита.

— То есть мы их вызываем, — сказал я, — и они либо приходят и пытаются оправдаться, либо не приходят, и мы решаем без них.

— Именно. И в обоих случаях — если у нас доказательства, а у них нет — решение будет в нашу пользу.

— А они подчинятся? — спросил Паша. — Совета не было тридцать три года. С чего им вдруг подчиняться какому-то старому суду?

Салтыков помолчал.

— Хороший вопрос, — сказал он. — И вот тут — главное. Совет родов держится не на силе. У него нет армии, нет полиции, нет тюрьмы. Он держится на одном — на признании. Все роды признают Уложение и решения Совета. Это как… — он подумал, — …как репутация. Род, который отказался подчиниться решению Совета, перестаёт быть родом. Его перестают признавать. С ним перестают иметь дело. Он становится изгоем — для всех родов сразу. Это хуже, чем любой штраф. Потому что род без признания — это просто богатая семья, которую все остальные роды могут давить как угодно, без защиты Уложения.

— То есть Шуйские либо подчиняются, либо становятся изгоями, — сказал я.

— Да. И Шуйские это знают. Игорь Витальевич — старой школы, он Уложение чтит. Для него стать изгоем — страшнее, чем потерять полмиллиарда. Он подчинится. Скрепя сердцем, но подчинится.

— А если не подчинится?

— Тогда мы объявляем их изгоями. И тогда — все роды, которых они обидели за тридцать лет, получают право давить их без ограничений. Двадцать два дела превращаются в двадцать два рода, которые могут прийти за Шуйскими. Это конец Шуйских. Так что им выгоднее подчиниться и заплатить, чем упереться и потерять всё.

Я слушал и понимал — Салтыков прав. Это работало. Не на силе — на репутации, на признании, на том, что в мире родов нельзя существовать в одиночку против всех.

— Хорошо, — сказал я. — Что ещё нужно?

— Третье — председатель, — сказал Салтыков. — Совет ведёт председатель. По традиции — глава старейшего из присутствующих родов или тот, кого выберут. Мой дед был председателем тридцать лет. Я могу занять это место — как его наследник, и как тот, кто знает процедуру. Если вы все согласны.

— Согласны, — сказал я сразу. Остальные кивнули.

— Тогда я председатель, — сказал Салтыков. — И веду заседание.

— Четвёртое, — продолжил он, — повестка. Мы должны чётко сформулировать, в чём обвиняем Шуйских. По Уложению — это должно быть конкретное нарушение. У нас их три: подкуп должностного лица (Голицын), воздействие на волю должника запрещёнными средствами («препарат группы Б»), использование подсадных лиц (Лопухин — против меня, неизвестный «знакомый из гаража» — против Горчакова). Плюс — теперь — готовность к подлогу документов, что есть на записи.

— И тройная компенсация, — сказал я.

— По статье 11.4 — да. Если Совет признаёт нарушения, он вправе признать долг ничтожным и наложить тройную компенсацию. Шестьдесят семь миллионов — основной долг. Тройная — двести один миллион. Это по твоему делу. Но если мы предъявим и другие дела — Горчаков, Морозова, остальные двадцать — то компенсация может быть и больше.

— Стоп, — сказала Лиза. — А другие дела мы тоже выносим?

Салтыков посмотрел на меня.

— Это решать Арсению, — сказал он. — Совет созывает Воронцов — по своему делу. Но Арсений может расширить повестку, включить другие пострадавшие роды. Тогда это будет не «Воронцов против Шуйских», а «роды против Шуйских». Масштабнее. Но и сложнее — нужно согласие пострадавших, их свидетельства, их участие.

Я подумал.

— Горчаков — уже с нами, — сказал я. — Паша. Его отца Шуйские довели до инфаркта, мать обобрали. Это дело — наше по умолчанию.

Паша кивнул.

— Морозова — её отца травили восемь лет, — продолжил я. — Если она согласится вынести и своё дело — выносим.

— А остальные двадцать? — спросила Лиза.

— Остальных я не успею собрать за шесть дней, — сказал я. — Но у меня есть запись и есть двадцать два дела в картотеке как доказательство системности. Это я предъявлю как факт — что Шуйские действуют системно, что это не случай, а схема. Конкретно выносим три дела: Воронцов, Горчаков, и Морозова — если согласится. А двадцать два — как доказательство паттерна.

Салтыков кивнул.

— Разумно, — сказал он. — Три конкретных дела плюс доказательство системы. Этого хватит, чтобы Совет признал Шуйских виновными и наложил максимальную компенсацию.

Расписали по дням.

Сегодня — двенадцатое. До восемнадцатого — шесть дней.

Двенадцатое (сегодня): подтвердить участие Морозовой. Подготовить официальное извещение Шуйским. Связаться с Корнеевой — она нужна как юрист, который оформит всё так, чтобы решение Совета имело силу и в обычном суде тоже (на случай, если Шуйские всё же подадут свой иск — решение Совета можно будет использовать против них).

Тринадцатое-четырнадцатое: подготовка доказательной базы. Паша систематизирует всё — запись, двадцать два дела, материалы по Голицыну, медицинские документы по «препарату группы Б». Безухов и Морозова дают письменные свидетельства по своим делам.

Пятнадцатое: официальное извещение Шуйским. По процедуре — за три дня. Если Совет восемнадцатого — извещение пятнадцатого. Точно в срок.

Шестнадцатое-семнадцатое: дорога в Воронцово, размещение, последняя подготовка. Совет собирается на воронцовской земле — значит, всем ехать в Тверскую.

Восемнадцатое: Совет.

— Восемнадцатого, — сказал Салтыков, — в тот же день, когда Шуйские собирались подать иск. Мы их опередим. Они придут в суд — а мы соберём Совет. И решение Совета будет раньше, чем их иск дойдёт до рассмотрения.

— А они придут на Совет? — спросила Лиза. — Если он в Воронцове, в глуши, в Тверской?

— Придут, — сказал Салтыков. — Обязаны. По процедуре. И — захотят. Игорь Витальевич не упустит шанс защититься. Если он не придёт — решение всё равно вступит в силу, и он это знает. Так что приедет. Со своими юристами. И с Денисом.

С Денисом.

Я подумал о Денисе Шуйском. О его холодной руке. О том, что мы снова сядем за стол — но теперь не вдвоём, а перед Советом. И теперь у меня будет запись его голоса.

— Хорошо, — сказал я. — План есть. Начинаем.

Первым делом — Морозова.