Страница 60 из 83
— Хорошо. — Он кивнул. — Неделя. До восемнадцатого ноября включительно. Восемнадцатого в полдень — либо подписываем первое предложение, либо подаём иск по второму. Сообщите решение Кравцову.
— Сообщу.
— Тогда — приятно было познакомиться. — Он встал и протянул руку.
Я тоже встал. Пожал.
Рука у него была сухая и холодная. Холоднее, чем должна быть у человека в тёплом помещении, в костюме, после горячего чая. Я не сразу понял, что меня насторожило, — а потом понял.
У Салтыкова рука горячая. Физически горячая, это его огонь. У всех Шуйских — а они огненный род — должно быть так же или почти так же. А у Дениса рука была холодная. Обычная. Даже чуть холоднее обычной.
У него не было дара.
Сын главы огненного рода — без огня.
Это была вторая важная вещь, которую я вынес с этой встречи. И эту я тоже спрятал.
— До свидания, — сказал он.
— До свидания, Денис Игоревич.
Я вышел из кабинета, прошёл по коридору, спустился по лестнице. Метрдотель открыл мне дверь.
Я вышел на Тверской бульвар.
Снег к этому времени шёл сильнее. Часы на фасаде какого-то здания показывали тринадцать ноль шесть.
Час с небольшим. За час с небольшим в моей жизни поменялось больше, чем я успевал осознать на ходу.
Я пошёл обратно — по бульвару, в сторону Колпачного. Достал телефон, набрал Салтыкова.
— Дима. Вышел. Цел.
— Слава богу. — Я услышал, как он выдохнул. — Ну?
— Две новости. Первая хорошая. Запись есть, и он признался. Прямо под запись. Сказал, что настоящих доказательств у них нет и что они готовы подделать архив. На полмиллиарда.
Пауза на той стороне.
— Это подарок, — сказал Салтыков наконец. — Это именно то, что нам нужно. С такой записью Совет согласится на любые меры — это уже не «возможный прецедент», это прямое доказательство.
— Теперь плохая. У нас неделя. До восемнадцатого. Если до этого срока не соберём Совет — они идут в суд с поддельным договором. И тогда мы проигрываем не шестьдесят семь миллионов, а полмиллиарда.
Длинная пауза.
— Справимся, — сказал Салтыков. — Иди домой. Никифор Палыч там извёлся, наверное.
— Ещё одно, Дима.
— Что?
— У Дениса Шуйского нет дара. Я пожал ему руку — холодная. Шуйские огненные, а у него — ничего. Я почувствовал.
Тишина в трубке.
— Ты уверен?
— Не уверен. Но я почувствовал. Я теперь это чувствую — после тебя, после Морозовой, после Паши. Рука должна быть тёплая. У него — нет.
— Если так, — медленно сказал Салтыков, — то это очень интересно.
— Чем?
— Не по телефону. Дома расскажу.
Я убрал телефон в карман и пошёл дальше — по бульвару, сквозь снег, который ложился на плечи и таял на воротнике пальто. Под лацканом пиджака, у самого сердца, лежал диктофон с записью, которая сегодня стоила больше, чем всё, что я успел сделать за три недели.
В Колпачном меня ждали все четверо.
Лиза открыла дверь раньше, чем я нажал на звонок, — стояла в прихожей, так и не сняв куртку, как будто собиралась сама куда-то бежать.
— Всё нормально?
— Всё нормально.
— Полтора часа, Сеня. Я тут чуть с ума не сошла.
— Встреча затянулась. Извини.
Она отступила, пропуская меня. В прихожей пахло едой — Никифор Палыч, судя по запаху, времени даром не терял.
В гостиной Паша сидел за столом с ноутбуком, Салтыков стоял у окна — он, похоже, только что вернулся с лестничной площадки, где курил. Никифор Палыч вышел из кухни, едва услышал мой голос, посмотрел на меня внимательно, с ног до головы.
— Цел, — сказал я ему.
Он кивнул. Коротко, спокойно — как кивают, получив подтверждение тому, в чём и не сомневались.
— Запись слушаем? — спросил Паша.
— Слушаем.
Он достал из рюкзака адаптер, подключил диктофон к ноутбуку, нашёл нужный файл, поставил воспроизведение. В гостиной стало тихо.
Сначала голос метрдотеля, потом мой, потом шаги, лестница, дверь. Потом — кабинет, тишина, звук наливаемого чая и ровный голос Дениса Шуйского.
Все слушали молча. Лиза села на диван, подобрав под себя ноги. Паша смотрел не в экран, а куда-то в стену, сосредоточенно. Салтыков остался у окна, не двигаясь.
Когда дошло до «этот договор существует, потому что мы его найдём», Лиза тихо сказала:
— Вот же гад.
Больше до конца записи никто не произнёс ни слова.
Паша остановил воспроизведение, закрыл крышку ноутбука.
— Ну, — сказал он. — Это сильно.
— Это очень сильно, — сказал Салтыков, отходя наконец от окна. — Признание в готовности к подлогу. С суммой. Под запись. Добровольно. — Он покачал головой. — Он либо слишком самоуверен, либо вообще не допускал, что ты придёшь с записывающим устройством.
— Скорее первое, — сказал я. — Он привык, что все двадцать два соглашаются. Пришёл с ощущением, что уже выиграл.
— И потому расслабился.
— Да.
Паша снова открыл ноутбук, что-то быстро делал, не поднимая головы. Через минуту сказал:
— Я сделал три зашифрованные копии. Одна у меня, одна на ящик, который зарегистрировал утром в поезде специально для этого, одна — Лизе. Если потеряется одна — останутся две. Если две — останется третья.
— Когда ты успел зарегистрировать ящик?
— В «Сапсане», по дороге. Делать всё равно нечего.
— Паша, — сказала Лиза, — ты иногда немного пугаешь.
— Я программист. Мы все немного пугаем. Это профессиональное.
Салтыков сел в кресло напротив меня.
— Теперь про холодную руку. Расскажи подробно. Что именно ты почувствовал?
Я подумал, как объяснить.
— У тебя ладонь горячая. Не «тёплая» — именно горячая, физически. У Паши — другое, но тоже чувствуется, что-то есть. У Морозовой, когда она кота гладила, воздух в комнате поменялся, стал легче. А у Дениса рука была как у человека, который только что с холода вошёл. Хотя он сидел в тёплом кабинете, в костюме, пил горячий чай.
— Ага, — сказал Салтыков и замолчал на несколько секунд. — Дед мне про такое рассказывал. Редко, но бывает. В сильном роду рождается ребёнок совсем без дара. Не «слабый» — это другое, слабый есть у многих. А именно без. Ноль. Пустой.
— И что с такими происходит?
— По-разному. Одни уходят из мира родов насовсем — живут обычной жизнью, женятся на обычных людях, дети рождаются без дара, и через два-три поколения от рода не остаётся ничего. Другие остаются внутри — из-за семьи, из-за денег, из-за власти. Формально Шуйский, по крови Шуйский, а огня нет.
— И отец знает?