Страница 54 из 83
— Что я скажу Денису Шуйскому, — сказал я. — Это надо проговорить.
— Нет, — сказал Салтыков. — Это как раз проговаривать не надо.
— Почему?
— Потому что, если ты пойдёшь с готовым сценарием, ты будешь играть. А Шуйский — он не дурак, он играющих видит сразу. Иди как есть. Слушай, что он скажет. Думай головой. Импровизируй. У тебя голова работает лучше, чем у любого из нас. Ты — аудитор. Аудитор не приходит с готовым ответом. Аудитор приходит с вопросами.
Я подумал. И кажется он был прав.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда — давайте есть. Никифор Палыч расстарался. Грех такой вкусной еде стынуть.
Мы перешли в столовую. Никифор Палыч за двадцать минут сделал чудо: три вида сыра с виноградом и грецкими орехами, тонко нарезанная пармская ветчина с дыней (Лиза эту дыню тоже купила, я не сразу понял, куда она её положила), крекеры с домашним паштетом, который у Никифора Палыча, оказывается, всегда стоял в холодильнике, и салат из руколы с грушей и кедровыми орешками — этого я от него вообще не ожидал.
— Никифор Палыч, — сказал Паша, попробовав салат, — а где вы научились так с руколой обращаться?
— В девяностых, Павел Николаевич. Сергей Андреевич держал ресторан. Один. На Пречистенке. Я там пять лет проработал — Сергею Андреевичу понадобился свой человек на кухне, чтобы за персоналом следить. Я заодно научился готовить. Шеф был француз, ругался на меня, что я медлителен, но потом привык.
— У отца был ресторан? — спросил я. — Я не знал.
— Был, барин. Закрылся в девяносто восьмом, после кризиса. Не выдержали. Сергей Андреевич тогда говорил: «Палыч, ресторанный бизнес — это болезнь. Я переболел». И больше не открывал.
Лиза смотрела на Никифора Палыча с открытым ртом.
— Никифор Палыч, я тридцать лет в этом доме — и я только сейчас узнала, что у папы был ресторан.
— Так Сергей Андреевич не любили вспоминать, Елизавета Сергеевна. Закрытие тяжело пережил. Я и не рассказывал.
— А что ещё мы про папу не знаем?
— Много чего, Елизавета Сергеевна. Но это другая беседа. Сейчас — кушайте.
Мы ели. И впервые за всё это время в доме — настоящее это время, не «как было при отце», а сейчас, — были полноценно живые. Четверо молодых и что немаловажно живых людей и один старик, который, оказывается, в прошлом директором французского ресторан, и который сидит с нами за столом, а не стоит у двери.
В какой-то момент Паша поднял бокал — мы пили вино, тоже из лизиной «Азбуки», что-то итальянское, я в винах не разбираюсь. И подняв бокал сказал:
— Я хочу выпить за Никифора Палыча.
Никифор Палыч на секунду опешил.
— Павел Николаевич…
— Помолчите, Никифор Палыч. Я к вам в этот дом приехал в первый раз в субботу. Я вас после комы знаю всего пять дней. И за эти пять дней я понял про вас одно. Вы — фундамент этого дома. Не «персонал». Не «дворецкий». Фундамент. Без вас дом бы рухнул. А с вами — стоит. Я думаю, я говорю за всех, когда я поднимаю этот бокал.
— За Никифора Палыча, — сказала Лиза.
— Поддерживаю тост, — сказал Салтыков.
— За Никифора Палыча, — сказал я.
Старик встал. Он не был готов к этому, я видел. Он стоял у стола, прямой, в своей жилетке без пуговицы, и не знал, что сказать. Это, наверное, был первый случай за сорок один год, когда за него подняли тост.
— Благодарю, господа, — сказал он наконец, очень тихо. — Я не привык. Простите старика.
— Никифор Палыч, — сказал я. — Сядьте. Выпейте с нами.
Он сел. Взял бокал. Поднёс к губам. Чуть пригубил — буквально каплю.
— Сергей Андреевич, — сказал он, глядя на бокал, — был хороший человек. Лучший, какого я знал. Но он не успел вырастить сына — не его вина, я его не виню. Сын вырос сам, как умел. И сын — простите, барин, — был дурак.
Я кивнул. Не обижаясь.
— Но теперь, — продолжал Никифор Палыч, — сын совсем не дурак. Сын стал другим. И вокруг него — люди. Хорошие люди. — Он посмотрел на Салтыкова. На Пашу. На Лизу. — Хорошие. Я редко так говорю. Поэтому — будем здоровы.
Мы выпили.
В одиннадцать вечера все разошлись.
Салтыков уходил последним. Уже в прихожей, надевая плащ, он повернулся ко мне.
— Арсений.
— Да, Дима.
— Я завтра в одиннадцать у тебя. Со всем оборудованием. Паша диктофон купит с утра. Лиза — будет на связи через приложение. Корнеевой я сам позвоню в десять, скажу, что нужно зафиксировать. У меня с ней общие знакомые, она меня выслушает.
— Хорошо.
— И ещё. — Он посмотрел на меня. — Завтра ты пойдёшь к человеку, который, возможно, отдал приказ убить твоего отца. Ты будешь сидеть напротив него и улыбаться, и пить кофе, и говорить «давайте обсудим». Я знаю, как это бывает. Дед мне рассказывал.
— И?
— И я тебе вот что скажу. Не пытайся ему мстить. Не сейчас. Месть хороша для финала. А сейчас — это аудит. Сиди и слушай. Считай. Запоминай. Не дай ему понять, что ты знаешь больше, чем он думает. Мстить будешь потом. На Совете. Публично. По правилам. Так им будет больно по-настоящему.
— Понял.
— Ты — Воронцов. Земля. Земля терпеливая. Огонь — это я. Если будет нужно сжечь — я сожгу. Твоё дело — ждать момента.
— Понял тебя, Дима. Спасибо.
Он кивнул. Открыл дверь. Уже за порогом обернулся.
— Никифор Палыч.
— Слушаю, Дмитрий Алексеевич.
— Спасибо за вечер. Я в гостях такого не ел давно.
— Заходите ещё, Дмитрий Алексеевич. Всегда рады.
Салтыков вышел. Дверь закрылась.
Я лёг спать в час ночи.
Лежал в кабинете отца, на том же узком диване, под тем же пледом. Свет погасил. Но не спал.
Я думал о завтрашнем дне.
Думал о Никифоре Палыче.
Он сегодня впервые за сорок один год сел за стол с гостями. Поднял бокал. Сказал, что Сергей Андреевич был лучшим человеком, которого он знал. И — что сын был дурак, а теперь не дурак.
Это была не хвалебная речь. Это был отчёт. Тридцать восемь папок отца на полке. Дневник в часовне. Реестр Салтыкова с подчёркнутыми именами. И отчёт Никифора Палыча — устный, тихий, перед всеми. Все эти записи были про одно и то же. Про то, что люди в этом доме знали друг друга. Знали — и записывали. Чтобы те, кто придёт после, могли прочитать.
И я пришёл после.
И я теперь знаю.
Что завтра в полдень я сяду напротив Дениса Шуйского. И буду слушать. И буду считать. И не дам ему понять, что я знаю.
Месть будет потом. На Совете. По правилам.
Я закрыл глаза.
За окном шёл снег. Уже настоящий, ноябрьский, густой. На липе во дворе нарастала шапка.