Страница 15 из 83
С холма, а мы стояли на холме, я даже не сразу понял, что мы поднялись, потому что подъём был долгий и пологий — открывался вид на низину. В низине лежало озеро — небольшое, продолговатое, свинцово-серое. По берегу — деревня. Восемь дворов с одной стороны, семь с другой. Между ними — серая полоса грунтовой дороги. Над крайним домом поднимался дым — кто-то топил печь.
Дальше за озером шёл лес, и лес шёл до горизонта, без перерыва. Только лес.
А ещё дальше за лесом — небо. Серое, низкое, с одной светлой полосой у горизонта.
Я остановил машину на обочине.
И долго смотрел.
В груди у меня что-то сжалось. Я не узнал это место. Я не узнавал ничего. Я тут никогда не был — ни в этой жизни, ни в той, ни в какой. Но что-то сжалось. Как будто внутри у меня жил кто-то, кто скучал по этому месту, и теперь, оказавшись здесь, наконец то выдохнул.
— Воронцово, — сказал Никифор Палыч. — Большое. Малое в семи километрах, на той стороне озера.
— А часовня?
— На холме. Вон, видите — там, выше деревни, отдельно. С крестом.
Я увидел её.
Часовня стояла на отдельном холме, в стороне от деревни. Не на главном холме, на котором стояли мы, а на соседнем, через распадок. Маленькая. Деревянная. На ней крест — простой, без украшений, чёрный на сером небе.
Расстояние до неё километра полтора по прямой. По дороге все три.
— Поедем туда?
— Сначала в деревню, барин. Если позволите. Староста наш — Прохор Гаврилыч — должен знать, что мы тут. Иначе мы тут как чужие, а в Воронцово чужих остерегаются.
— Поехали к старосте.
Прохор Гаврилыч жил в третьем доме с края.
Это был мужик лет шестидесяти с седой бородой, довольно таки плотный и с руками, которые выглядели как руки человека, выполнившего за жизнь много работы — большой, тяжёлой и далеко не офисной. Он вышел на крыльцо в шерстяной клетчатой рубахе, без шапки, посмотрел на нашу «Тойоту» с тем выражением, с каким смотрят на гостей, которых не приглашали.
Потом увидел Никифора Палыча.
И лицо у Прохора Гаврилыча — поменялось.
Так лица меняются у людей, которые ждали долго и наконец то дождались.
— О, Палыч, — сказал он. — С возвращением, дорогой.
— Здравствуй, Прохор.
— Это — кто? — Староста кивнул на меня.
— Арсений Сергеевич. Сын Сергея Андреевича.
Прохор Гаврилыч долго смотрел на меня.
Я стоял.
— Похож, — сказал он наконец. — На отца — высоким лбом. На деда — глазами. Воронцов вылитый.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, барин.
Он сказал «барин» без иронии и я уже начал к этому привыкать. Видимо, в этом мире, в этом конкретном уголке мира, обращение «барин» было не данью прошлому, а рабочим словом.
— Это моя сестра, — представил я Лизу. — Елизавета Сергеевна.
Прохор Гаврилыч ей коротко поклонился. Без всяких сюсюканий, таких как «ах, какая взрослая стала», без всех этих городских ритуалов.
— В дом зайдёте?
— Зайдём, — сказал Никифор Палыч.
В доме у Прохора Гаврилыча было просторно и как то по особому хорошо.
Я не сразу понял, в чём дело. Вроде изба как изба — большая, пятистенка, бревенчатая, с печью посередине. Деревянный пол, домотканые дорожки, на стенах старые фотографии в рамках, на полке в углу иконы и одна пожелтевшая фотография мужчины в военной форме (видимо, отца Прохора). Был чисто, тепло, пахло хлебом и берёзовым дымком.
Но в доме было очень хорошо, и не просто уютно, а как будто воздух в этом доме был мягче что ли. Как будто в нём что-то нежно щептало: тут можешь расслабиться.
Я сел за стол.
Хозяйка — невысокая женщина лет пятидесяти, с гладкими волосами на пробор, — поставила перед нами чай, нарезала хлеб, достала из печи горшок. В горшке оказались ароматные щи. Настоящие, наваристые, рыжие, с капустой, картошкой и куском мяса.
— Кушайте, барин, — сказала хозяйка. — Дорога долгая была.
И ушла на кухню.
Прохор Гаврилыч сел напротив меня.
— Барин как покушайте, у меня к тебе разговор.
— Слушаю, говорите сейчас пожалуйста.
— У нас тут три недели назад приезжали люди. На внедорожнике — чёрном большом американце, с московскими номерами. Двое. Один молодой — лет около тридцати. Второй постарше — лет пятидесяти. Зашли ко мне, спросили — кто хозяин земли. Я сказал — Арсений Сергеевич Воронцов, живёт в Москве. Они спросили — есть ли у меня ваши контакты и что им нужно с вами связаться. Я сказал — нет, со мной мол он связывается сам, я ничего не знаю.
— Соврали?
— Соврал, — кивнул староста. — Я с тобой не связывался, барин, это правда. Но контакты у меня есть. Сергей Андреевич ещё оставлял на всякий случай.
Он достал из ящика тумбочки старую записную книжку с уже пожелтевшими страницами. Открыл, показал мне страницу где твёрдым отцовским почерком был записан мой номер. То есть номер прошлого Арсения. С пометкой «Номер Арсения, на экстренный случай».
Я кивнул.
— Они представились?
— Один из них это Андрей Лопухин, юрист «Шуйский Капитал». Второй же Шуйский младший, Денис Игоревич. Сын главы рода.
В моей голове что-то щёлкнуло.
Сын главы рода приехал лично, в нашу глушь, посмотреть участок. Это был серьёзный заход.
— Чего они хотели?
— Хотели обойти участок. Я их провёл, показал границы. Они походили по лесу, долго ходили. Записывали что-то в телефоны. К часовне не подходили — я их к часовне не повёл, сказал что там тропа размыта и опасно. Они не настаивали. Уехали уже ближе к вечеру.
— Что они смотрели в лесу?
— Не знаю. Но смотрели явно не лес.
— А что?
Прохор Гаврилыч помолчал.
— Барин. Ты в Воронцове первый раз?
— Первый, ну точнее я не помню был лия здесь.
— Понятно.
Староста медленно встал. Подошёл к печи. Налил из чайника кипятка себе в стакан и сел обратно.
— Барин, — сказал он. — Я тебе скажу так. Земля у нас тут — особая. Сергей Андреевич приезжал сюда не отдыхать. Он приезжал смотреть. На лес, на озеро, на часовню и я с ним ходил иногда, и я замечал что он на это смотрит как на что-то, что отвечает ему. Шуйские, как я понимаю, тоже знают, что земля отвечает. И хотят, чтоб она отвечала им.
— А не вам.