Тор: Бог-Инженер

Глава 14. Регент

Биврёст переместил его на знакомую площадку перед Радужной палатой.

Воздух Асгарда был свежий и тёплый, совсем не такой, как у гномов, где он был сухой и плотный, с привкусом раскалённого металла. Тор вдохнул его полной грудью и с выдохом понял, что скучал по дому.

Хеймдалль стоял у золотых ворот прямо, неподвижно, со своими двумя мечами. Золотые глаза смотрели на Тора.

— Принц.

— Хеймдалль.

Тор кивнул, сошёл с радужного моста и пошёл дальше.

Город встречал его. Кузнец у открытой кузни, увидев его, опустил молот и поклонился. Двое чиновников из канцелярии, столкнувшихся с ним на повороте, почтительно уступили дорогу. Тор шёл пешком; после десяти лет в кольцах Нидавеллира, где между мастерской и жилищем ходили на своих двоих, в нём что-то отказывалось от лишней спешки.

Чертоги Тора ни капли не изменились. Слуги выстроились ровной короткой шеренгой по старой выработанной веками привычке встречать господина из похода. Дворецкий Стейн, прослуживший у Тора пятьсот лет, поклонился глубже, чем нужно. Видимо по нему тоже скучали.

— Господин. Всё в порядке. Купальня готова. В трапезной будет то, что вы любите.

— Спасибо, Стейн. Оставьте меня на час. Потом оденусь и к отцу.

— Слушаюсь, господин.

Тор прошёл в свои покои. Они были такими же, какими он их оставил. Кабинет, библиотека, заклинательный зал, всё на своих местах, всё под спокойным рунным светом, идущим от свода. В спальне на постаменте лежала запасная парадная одежда; Стейн, как всегда, держал её приготовленной на случай возвращения господина в любой день, и Тор за пятьсот лет отвык удивляться этой готовности.

Он положил Мьёльнир в гнездо в стене, молот вошёл туда плотно, со знакомым коротким звоном, и сразу замолчал, будто узнав родное место. Положил вещи у стены, снял плащ и сел в кресло у окна, прикрыв на пару секунд глаза.

Когда открыл, он снова чувствовал себя как дома.

В кабинете отца стоял длинный косой свет из высоких окон. Один сидел за столом в простой синей одежде, в которой обычно работал.

Тор остановился у двери и чуть задержался, окинув взглядом знакомую обстановку.

— Здравствуй, отец.

— Здравствуй, сын. Заходи.

Тор сел в кресло напротив. Один не отрывался от свитка ещё несколько секунд, дочитывая, и Тор за эти секунды успел увидеть отца целиком, как видят члена семьи после долгого отсутствия, когда взгляд ещё не привык к нему обратно и поэтому замечает то, что в ежедневном общении растворяется в привычке.

Отец постарел.

Не дряхлостью, конечно, Один не дряхлел, и в Девяти мирах не было силы, способной его согнуть, а

накоплением

. В единственном живом глазу было то же ровное синее свечение, какое было в нём всегда. Но между бровями у него прибавилась одна тонкая морщина, которой раньше не было; и левое плечо он держал чуть ниже и напряжённее правого. Главное же было не в морщине и не в плече, а в невидимом облаке усталости, которое в Асгарде называли Тенью Хлидскьяльва. Один смотрел со своего трона на все Девять миров уже очень долго. Видеть всё — это тяжёлая работа.

Один отложил свиток.

— Как прошло обучение?

— Хорошо. Я закончил со званием подмастерья. Эйтри сказал, что место в его кузнице остаётся за мной навсегда. И передал тебе короткое послание: пока он жив и пока Суртур сидит за печатями, кузница Нидавеллира стоит за Асгардом.

Один кивнул. На лице ничего не отразилось, но Тор увидел, как в плечах отца на полпальца упала какая-то скрытая тяжесть. Слово Эйтри для Одина значило больше, чем мог бы понять сторонний наблюдатель. Гномы — народ скупой на обещания. Обещание Эйтри крепко, как основание Девяти миров.

— Принял, — сказал Один. — Хорошо. Вижу у тебя интересное кольцо.

Тор посмотрел на свою правую руку.

— Сковал перед отъездом.

Затем провернул кольцо и исчез.

Один смотрел туда, где только что сидел его сын внутренним зрением. Тор чувствовал, что отец ищет. Прошло секунды две. Потом всё-таки Один увидел. С трудом, нечётко, как опытный охотник видит зверя в густом тумане, не как фигуру, а как неправильное место в этом тумане.

Тор снял невидимость.

— Хорошая вещь, даже я с трудом разглядел — сказал Один.

Тор кивнул.

— Спасибо, отец. Так зачем ты меня вызывал? Что-то случилось?

Один откинулся в кресле и положил руки на подлокотники спокойным, но уставшим движением.

— Ничего не случилось, — продолжил Один. — Никаких бед или угроз, которые требовали бы твоего внимания. Но дело серьёзное. Я ухожу в Сон.

— Надолго?

— На двадцать лет.

Тор замер.

— Это не слишком долго, отец?

— Раньше я может и поостерёгся бы. Сам знаешь, я не люблю оставлять Асгард надолго. Но я смотрел на тебя достаточно, чтобы знать, кем ты стал. Ты тот, кому я могу доверить его на двадцать лет.

Он помолчал.

— Я устал, сын. Не просто «утомился». Я слишком много видел в последние века. Двадцать лет — это срок, который нужен, чтобы прийти в себя. Не больше и не меньше.

— Мама знает?

— Да. Она согласна. Как обычно будет рядом всё время. Но если что-то случится, попросишь у неё совета. И, если обстоятельства так сложатся, у тебя есть способ позвать меня раньше срока. Фригга подскажет, да и моё верное копьё Гунгнир знает как.

Тор кивнул.

— Хорошо, отец. Когда?

— У тебя есть месяц. Через две недели я соберу большой совет, объявлю всем.

— Хорошо.

— И ещё одно. — Один посмотрел на него строгим взглядом. — Регент имеет полноту власти короля во всём, что касается обычного правления. Но два дела ты не делаешь без меня. Война. И всё, что касается запечатанных миров.

— Понял, отец.

— Хорошо.

Они посмотрели друг на друга.

— Я пойду к матери, — сказал Тор.

— Иди. Она уже ждёт.

Фригга сидела за своим ткацким станком.

Узнаваемые с детства покои. Ровный свет, медленное уверенное движение нитей под пальцами матери. Фригга не сразу повернулась, сперва закончила переплёт, отвела челнок, отпустила нить. И только тогда поднялась.

— Сын.

— Мама.

Она подошла, обняла. Обнимала долго. От неё пахло так, как пахло всю его жизнь, лавандой и тем неуловимым тёплым запахом матери. Тор стоял и не торопил.

Когда она отстранилась и посмотрела на него, Тор увидел в её глазах ту материнскую оценку, которую теперь читал свободно: цел и здоров.

— Похорошел, — сказала она.

— Гномы кормят сытно.