Страница 2 из 120
— Средний. Но третий за неделю.
Святослав кивнул. Они пошли смотреть.
Плотина стояла на реке, которая в эти дни вела себя как подросток; то ленивая, то взрывная. Зима копила снег в верховьях, весна его быстро отдавала, и каждый сброс воды означал, что где-то ниже по течению лёд ещё казался крепким снаружи, но вода под ним уже не та. Громов знал свою реку наизусть. Он знал, где течение ускоряется или замедляется, где под видимым льдом лежат полыньи, которых не должно быть, но они есть.
Он составил для области карту таких мест восемь лет назад. Карту приняли к сведению. Знаки расставили в двух точках из одиннадцати, а на остальные не хватило бюджета, и потом про неё тихо забыли.
— Сегодня будет тёплый день, — сказал он Корнееву, глядя на небо. — К полудню до пяти градусов. Лёд на излучинах поплывёт.
— Думаешь, надо людей предупредить?
— Думаю, надо. Я заеду в школу по дороге обратно.
Они проработали до трёх. Святослав осмотрел шлюзы, сверил журналы, спокойно выписал Корнееву замечание и поехал обратно. По дороге он действительно заглянул в школу, нашёл завуча, попросил передать классным руководителям, чтобы дети сегодня и завтра не выходили на лёд. Завуч покивала. Святослав увидел по её лицу, что она передаст это в третью очередь, после чего-то более срочного, и что на самом деле никто никому ничего не скажет.
Он вышел из школы и пошёл к машине, которая стояла у реки.
Громов услышал крик. Он не был похож на визг или плач, это был короткий, удивлённый звук, который издаёт ребёнок, когда у него случилось что-то непонятное. Святослав, столько лет работавший с водой, понял всё за полсекунды: голос пришёл с реки и больше не повторился.
Он побежал к берегу быстро насколько мог.
На льду было четверо детей.
— Где? — крикнул Святослав.
Они показали. Полынья была небольшая, примерно метр на полтора, и это была та самая полынья, которую он отметил в своей карте восемь лет назад. Точка номер семь. Излучина, ускоренное течение, тонкий лёд, уносит под лёд за тридцать-сорок секунд.
— Уходите на берег. Бегом. По своим следам.
Они побежали. Святослав знал, что детям можно бежать; они весят меньше тридцати-сорока килограмм, и для них этот лёд как твёрдая земля. А вот для него, ста двадцати килограммов в одежде, — уже нет. Он мог пройти там, где они пробежали, но только медленно, ползком, распределяя вес. Иначе нельзя.
Громов сбросил куртку и шапку. Ботинки снимать не стал, каждая секунда на счету, и расшнуровывать ботинки — это минута, которой нет. Ботинки утянут вниз, но их можно попытаться сбросить уже в воде. Он лёг на лёд и пополз.
Лёд под ним стонал. Это был глухой, короткий звук, который Святослав слышал в своей жизни много раз и не любил никогда. Он дополз до полыньи и заглянул в неё.
Подо льдом было суматошное движение. Не очень глубоко, в полуметре от поверхности виднелась куртка ребёнка. Святослав опустил руку в воду — холод ударил по запястью так, что мышцы сжались сами, без приказа, — и поймал капюшон. Он тянул осторожно. Если рвануть неаккуратно, куртка может соскользнуть, и тогда ребёнок уйдёт под лёд уже насовсем.
Голова мальчика появилась над водой. Глаза были открыты, рот тоже, и Громов увидел, что мальчик ещё в сознании, ещё борется, смотрит на него и верит, что взрослый сейчас всё исправит.
— Держись за край, — сказал Святослав. — Я тебя вытащу. Сейчас.
Он перехватил мальчика подмышками и выдернул его из воды одним слитным движением; у Святослава всегда была сила, он был крупный мужчина и в свои пятьдесят пять не растерял её. Он толкнул мальчика по льду, плашмя, в ту сторону, откуда они пришли.
— Ползи. По следам. До берега не вставай.
Мальчик пополз.
И в эту секунду лёд под Святославом подломился.
Это было предсказуемо. Лёд, который выдержал его на пути сюда, теперь, размокнув от тепла его тела, вес уже не держал. Он провалился сразу по грудь, и вода накрыла его также, как накрывает дверь, захлопнутая ветром: одним резким движением, без предупреждения.
Холод не принес боль. Холод ошеломлял. Он заходил в тело со всех сторон одновременно, и Святослав почувствовал, как мышцы груди начинают сводить от того, что тело пытается сжаться вокруг сердца, защитить его, и не справляется.
Громов попробовал выбраться. Локти на лёд, рывок, подтянуться. Лёд обломился. Ещё раз — обломился ещё дальше. Святослав работал спокойно, методично, как привык работать в плохих ситуациях, но он уже знал: обломится ещё два раза, и он перестанет чувствовать кисти. А потом течение.
Где-то далеко, на берегу, кричали.
Он успел оглянуться один раз; мальчик дополз до твёрдого льда, кто-то из взрослых уже тянул его дальше.
Потом течение взяло его за ноги и потянуло.
Святослав сопротивлялся до последней секунды, он не переставал, но сопротивляться было уже нечем. Сердце сбоило. Лёгкие обожгло, когда он, не желая того, вдохнул воду. Сознание начало гаснуть слоями, сначала ушёл слух, потом зрение по краям, потом ощущение собственных рук.
И в самом конце, когда не осталась ни одной мысли, Святослав ощущал только незавершённость. Что-то такое, что он начал и не успел докончить; и Громов сам не помнил уже, что именно, потому что в голове больше не было места для конкретики, было только одно это ощущение:
не до конца
.
И с этим ощущением Святослав Громов умер в холодной апрельской воде на излучине реки, точка номер семь по его собственной карте.
В этот миг, по ту сторону всего, что человек способен помыслить, дрогнули корни огромного Древа. Девять миров на одно короткое мгновение замерли в странном созвучии — как замирает воздух перед тем, что должно случиться.
Святослав об этом уже не узнал.