Тор: Бог-Инженер

— Локи, — продолжил Один, и в его голосе стало больше тепла, чем обычно. — Ты — мой сын. Не приёмный. Не Лафея. Мой. И всегда был. Если ты не верил в это всю жизнь до конца, то теперь верь. Я ухожу с этим словом. Запомни его.

Локи кивнул.

Один посмотрел на Фриггу.

— Жена моя, — сказал он. — Я знаю, ты ещё задержишься. Поживи ещё. Я тебя дождусь.

Фригга наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Жди, — сказала она. — Я приду.

Один закрыл глаз.

И — ушёл. Растворился в вечности.

Тор и Локи остались у кровати. Никто из них не плакал. Они знали отца больше полутора тысяч лет; они знали, что для него— это правильное завершение цикла, и плакать тут не уместно.

С короткоживущими расами всё оказалось сложнее.

Асам было проще. Их физиология естественно тянулась к долгожительству, и Тор лишь усиливал то, что природа уже заложила.

Но люди чаще отказывались.

Их культура, выстроенная за тысячелетия, носила в себе понимание завершённости через смерть. Не страх, именно завершённость. Прожить, родить, передать, уйти. Мидгардцы благодарили Тора за предложение, кланялись, и говорили — не сегодня. И в большинстве случаев — никогда.

Мутантам было проще. Особенно тем, у кого долгожительство было заложено в самой природе дара.

Логан и Виктор — Росомаха и Саблезуб, два брата, уже две тысячи лет водили спецотряды в бой. Они менялись медленно. И оба были живой памятью Академии Высшего Потенциала. Когда им предлагали уйти в Вальгаллу — оба только хмыкали и отвечали, что у них тут ещё работа.

Мутантов за эти две тысячи лет стало так много, что их перестали звать мутантами.

Ген X стал нормой. Он пробуждался почти у всех новорождённых. И теперь суперспособности назывались причудами. А исключением стали уже те дети, у которых причуды не было.

Но и это давно перестало быть проблемой.

В Бирнин-Зана уже больше тысячи лет существовала сыворотка, которую прививали всем детям — сыворотка, выводившая их тела на максимум потенциала. В другой Вселенной такую сыворотку назвали бы сывороткой суперсолдата; здесь её называли просто прививкой. Детей без причуды было мало, и они не страдали.

Тор смотрел на это и думал, что он добился того, чего хотел все эти тысячелетия. Не делить и не возвышать одних над другими. Просто поднять всех до того уровня, на котором они могли бы свободно решать, кем хотят быть.

После смерти Одина Хела вернулась в Асгард.

С разрешения Тора.

Они не виделись несколько столетий. Хела всё это время жила на Титане — её Титане. Ведь теперь она королева, и — жена Таноса.

Да. Так получилось.

Тор сам не мог поверить, когда узнал. Но он ничего не подстраивал.

Они познакомились случайно. Хела летала по галактике, оценивая её; Танос правил Титаном, как Тор ему когда-то приказал; в какой-то момент их пути пересеклись в какой-то кровавой заварушке, и они — полюбили друг друга.

Странно. Но по-настоящему.

Тор тогда переглянулся с Клио и сказал только:

— Тебе это объяснимо?

— Полностью, — ответила Клио. — Это два самых жёстких существа в том секторе. С кем ещё им связывать свою судьбу, как не с другим завоевателем.

Тор подумал и согласился.

Единственное, чего Хела не знала так это того, что Танос полностью подчинён Тору. И что любое решение, какое Танос принимает, он сначала пропускает через призму одобрения Тором.

Хела даже в первое столетие совместной жизни пару раз предлагала Таносу захватить Девять миров.

Тор не хотел знать, как бедный Танос выкручивался из этих ситуаций.

Видимо, выкручивался убедительно. Потому что Хела ничего не подозревала. И давно уже совсем подуспокоилась: правила Титаном, занималась внутренними делами, не лезла в Девять миров и не предлагала их захватить.

Когда Один умер, она прилетела.

Это был первый её визит за несколько столетий. Тор встретил её один. Она — его сестра, и есть разговоры, которые с сестрой нужно провести без свидетелей.

Они сидели в малых гостевых покоях. Хела была без брони. В руке кубок вина, которое Тор ей налил.

Она долго молчала.

— Тор, — сказала она наконец. — За эти годы я много чего передумала.

— Я знаю.

— Я думала о том, почему ты тогда меня не убил.

Тор смотрел на неё спокойно.

— Я думала, что ты не убил из жалости, — продолжила Хела. — Потом я думала, что ты не убил из расчёта. Потом, что ты не убил из жадности: ну, мол, может пригодится. И только лет сто назад я наконец поняла.

Она подняла глаза.

— Ты не убил, потому что ты — мой брат. И мне понадобилось сотни лет, чтобы это увидеть.

Тор молча слушал.

— Прости, — сказала Хела. — За всё, что я тебе говорила тогда. За всё, что я думала о тебе раньше. И за то, что я мстила тебе в мыслях долгие годы.

Тор медленно кивнул.

— Мне не нужно ничего тебе прощать, — сказал он. — Ты часть семьи. Этот факт не меняется.

Хела выпила свой кубок. Поставила его на стол.

— Тогда, — сказала она. — Налей ещё.

Тор налил.

И они сидели ещё долго. По-семейному. Как сидят те, у кого впереди уже не битвы, а просто жизнь.

После этого Хела много лет провела рядом с Фриггой, пока та не ушла за Всеотцом. Хела приняла мать полностью; простила её; они успели сказать друг другу всё, что не могли сказать тысячи лет.

После смерти Одина Фригга задержалась, потому что ещё хотела понянчить всех внуков.

Тор и Клио к этому времени уже были родителями нескольких детей. Локи и Джин Грей тоже завели потомство, не сразу, долго думали, но завели; и эти дети, наполовину асы, наполовину мутанты-телепаты, оказались такими, какими их не ожидал ни сам Локи, ни сама Джин.

Фригга нянчила всех. Без исключения. Без устали. Когда внуки подросли, задержалась ещё, чтобы посмотреть, как они станут подростками. Когда стали подростками, задержалась, чтобы увидеть их взрослыми. Когда дождалась, тогда почувствовала, что пора.

На прощание с ней собрались все.

Фригга лежала в светлой комнате, через окно которой видны были золотые крыши Асгарда. Тор сидел у её правой руки, Локи у левой. Клио и Джин стояли позади. Внуки собрались полукругом у изножья. Хела прибыла с Титана, в простом тёмном платье, стояла у окна и смотрела на свет, чтобы никто не видел её лица.

Фригга обвела их всех взглядом.