Страница 15 из 120
Глава 11. Мяч, который режут ножом
Через неделю после прихода стажёра, Ги полностью переложил бурную педагогику на Жереми. Сам он сидел на задних партах, обычно за нашей с Джейкобом, весь первый час, уткнувшись в какие-то бумаги и методички, что-то постоянно конспектируя. Потом тихо уходил и начинал вызывать каждого студента на индивидуальную «аудиенцию» — с тетрадками и книжками — каждые двадцать минут.
Я рассчитала, что моя очередь будет нескоро, и с облегчением погрузилась в новый вихрь Жереми.
Тот предложил игру: на пол он положил два листа, один — с картинками предметов, другой — с картинками действий. Нужно было кидать кости на оба листа и составить фразу: «У меня дома есть (предмет), и я с ним (действие)».
Получалось абсурдно и забавно. Мне выпало: «У меня дома есть мяч, и я его режу ножом». Я мысленно представила эту сцену — надувной мяч, кухонный нож — и хмыкнула.
Мариам выпала «школьная стена», и она должна была «намазать её сливочным маслом». Класс оживился.
— А зачем Мариам мазать? — крикнул кто-то. — Может, она любит обезжиренные стены?
— Это особое масло! — парировала Мариам, не смущаясь. — Сливочное, французское! От него не толстеют даже стены!
Игра набирала обороты. Лоре выпала «картина на стене», и она должна была «обвалять её в сухарях». Все дружно прыснули.
— Картина в сухарях! — завопил Джейкоб. — Что может быть вкуснее, а? Настоящий кулинарный шедевр!
Часть класса уже сползала под парты от смеха, потому что сидеть ровно не получалось.
Инес вытащила «карандаш», и его нужно было «потанцевать».
— Вот это сцена, — пробормотала я, представляя танцующий карандаш.
— Это не карандаш! — с вызовом заявила Инес, сверкнув глазами. — Это пилон!
Новый взрыв смеха, и показалось, даже дверь в нашу аудиторию приоткрыло этой волной веселья. А Инес, совершенно невозмутимая, повернулась к учителю.
— Жереми, а как будет «пилон» по-французски?
Тот, не моргнув глазом, просто назвал слово, тут же подошел к доске и записал.
Инес сделала что-то почти откровенное, но при этом абсолютно в тему игры — лёгкий, игривый жест бедром.
Народ снова взревел, запоминая новое слово.
«Ага! — подумала я. — Снова мой ход!»
И в этот самый момент, когда я уже тянулась к костям, чтобы бросить, дверь открылась, и меня позвали на аудиенцию. Вот так всегда и почему не двумя минутами позже?
Я с сожалением поднялась с колен, собрала свои учебники и пошла в кабинет.
У Ги было прохладно и тихо. Он сидел, уткнувшись в документы, и я не решилась его отвлекать и сначала окинула взглядом комнату.
Учебные пособия стояли на полках ровными, почти математически выверенными рядами. Внизу, в специальных пластиковых лотках, лежали маркеры, разобранные по цветам — все оттенки радуги, от бледно-жёлтого до густого фиолетового. Книги и папки на столе были выровнены строго по размеру и тоже, казалось, подобраны по цветовой гамме — от тёмного к светлому.
Почти медитативная, удушающая порядком тишина и полная противоположность бушующему за дверью карнавалу.
Ги наконец, поднял голову. Взгляд был совсем иной, не из класса, такой … вымороженный.
— Добрый день, Валерия.
Английский, конечно же. Я кивнула, поздоровалась, а он жестом пригласил сесть, жест такой отстраненный, сплошной формализм.
— Валерия, как ощущения в группе? — продолжил он, не меняя интонации. — Есть ли люди, которые нарушают личное пространство?
Этот тяжелый и нелепый вопрос повис в воздухе. Какое пространство? О чем он? У нас здесь «пилоны» танцуют, а картины жарят в сухарях! Пространство нарушают только смех и крики «браво!».
Я не сдержала короткое, нервное фырканье — не смех, а скорее звук лопающегося пузыря нереальности. Казалось, мы не в школе, а в стерильной прокуратуре, где мне предстоит дать показания.
— Всё в порядке, Ги, все работают, я тоже. Пространство в норме, — выдавила я, пытаясь поймать его ледяной ритм. — Даже очень весело.
Последнее слово сорвалось само, крошечный кусочек той самой, ещё не остывшей свободы, которое упало на ковёр и легло там мёртвым пятном.
Ги сморщился, будто уловил в воздухе запах чего-то испортившегося, наклонился над бумагой. Его ручка зашуршала, выписывая аккуратную строчку, потом другую. Больше вопросов не последовало.
Тишина загустела, стала вязкой.
И тут меня накрыло какое — то дикое желание взять и дунуть на эту свечу формальности. Швырнуть в этот безупречный порядок хоть одну дурацкую, живую искру и сказать ему: «А знаете, Жереми сегодня учил нас слову «пилон», это было эпично». И посмотреть, треснет ли хоть на миллиметр этот все.
Я впилась ногтями в ладони под скамьёй, удержалась, но внутри всё пело от этого запретного импульса. Он звал обратно, в тот шумный, яркий мир за дверью, где ещё пару минут назад было можно.
Ги задал следующий вопрос, глядя прямо на меня:
— Что можно сказать о новом стажёре? Соответствует ли он твоим ожиданиям?
«Что? Мне платят деньги, эти восемьсот долларов в месяц, и спрашивают, соответствует ли учитель моим ожиданиям? Идиотский вопрос, конечно, соответствует»
Я рассмеялась, уже не сдерживаясь, и выпалила:
— Жереми просто потрясающий, весёлый, столько у него идей! А главное, он имеет такого потрясающего руководителя, что просто невозможно оставаться равнодушным!
Это была шутка, такой простой искренний комплимент им обоим. Я даже хотела добавить, что французский язык теперь стал моим любимым именно благодаря таким талантливым людям, но остановилась.
Стоп.
Что-то пошло не туда.
Лицо Ги превратилось в непроницаемый монолит мгновенно, как будто по нему ударили морозом. Он откинулся на спинку кресла, и его голос стал убийственно официальным.
— Здесь, в Канаде, никто не имеет права оценивать личность учителей. Твоя задача здесь — учиться и показывать результаты, а оценивать можно только методы преподавания. Надеюсь, это ясно?
У меня внутри что-то оборвалось. Появилось странное, тошнотворное ощущение липкости, как будто я девчонка с улицы, которая домогается строгого, неприступного профессора. Ощущение было почти физическим и унизительным.
Ах вот оно что, игра значит, то самое горячо — холодно.
Сначала — показывают церковный орган с личного телефона, предлагают сыграть на пианино, потом моим именем называют других, нежничают у доски, когда я отвечаю.
А ещё потом — вот этот резкий щелчок по носу и формализм как стена.