Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 32 из 122

Глава 16

Я стоял на балконе, прислонившись спиной к холодному металлу перил, и курил уже третью сигарету подряд. Фонари под домом мигали, будто не могли решиться, гореть им или нет. Ветер трепал волосы, забирался под кофту, но мне было плевать. Холод — это хорошо. Холод отрезвляет.

Я затянулся, выпустил дым в воздух. И еще раз проанализировал произошедшее.

Я трахнул Полякову. На кухонном столе. Без лишних слов. Без особых прелюдий. Без ничего.

И ушёл.

Сначала в голове была только одна мысль: ну и что? Трахнул и ушёл.

Обычное дело. Сколько раз так было? Сотни. Она получила оргазм, я получил разрядку. Всё по-честному, без соплей и обещаний. Чё такого-то?

Она взрослая женщина, а не маленькая девочка. Сама позволила, сама раздвинула ноги, сама стонала моё имя. Я ничего ей не должен.

Затянулся еще раз. Никотин обжег горло.

И всё-таки… что-то внутри начинало чесаться. Не сильно. Пока только лёгкое покалывание где-то под рёбрами.

В голове настойчиво мелькала мысль: а может, и не совсем нормально? Может, всё-таки это сволочное поведение?

Я выдохнул, глядя, как дым растворяется в темноте.

Ушёл. Просто встал, застегнул штаны и свалил.

Сволочь поганая, вот кто ты, Андрей.

Покалывание стало сильнее. Превратилось в тупую, ноющую боль за грудиной. Я вспомнил, как она лежала на столе, вся раскрасневшаяся, с полуоткрытым ртом, смотрела на меня и ждала. А я просто развернулся и пошёл к двери. Ни слова. Ни взгляда. Как будто она — использованный презерватив, который можно выкинуть и забыть.

Блять.

Почему я так поступил? Да если бы я знал. Я делал так всегда. Сваливал или выгонял. Уснуть в обнимку после секса? Увольте, я последний человек, которому это надо.

В голове настойчиво всплывало ее лицо — глаза с расширенными зрачками, губы, распухшие от моих поцелуев. Слышались ее стоны. Ощущалось ее тело подо мной.

Блять.

Я затушил окурок о перила, тут же достал следующую сигарету. Руки дрожали. Но не от холода.

Я не целовался. Никогда. После Алисы, конечно.

Ни с Олей. Ни с Викой. Ни с кем из тех, кого я трахал пару раз в неделю, чтобы сбить напряжение.

Поцелуй — это слишком. Это близко. Это… личное.

Это для тех, кто хочет остаться.

А я больше не остаюсь. Ни в коем случае.

Но с ней…

Я вспомнил, как впился в её губы. Как язык скользнул в ее рот. Как она ответила — жадно, отчаянно.

Я хотел её поцеловать. С самого начала.

С первого дня, когда она стояла на лестнице в велюровом костюме и спрашивала, не зэк ли я.

Я затянулся глубже, никотин пропитал легкие.

Это не я думаю об этом.

Я не хочу снова ее поцеловать. Не думаю о том, как она пахнет. Не вспоминаю, как она стонет моё имя.

Но, сука, хватит обманывать хотя бы себя.

Я хотел ее. Каждый раз, когда закрывал глаза. Каждый раз, когда слышал ее голос на лестнице.

И вот тут меня накрыло окончательно. Не просто покалывание. Не ноющая боль. А чёткое, ясное осознание: я повёл себя как конченый мудак. Не «немного хреново». Не «ну, бывает». А именно как мудак. Самый настоящий, классический, без каких-либо оправданий мудила.

Она не одна из них. Не одноразовая девка. И никогда ею не была. А я с ней обошелся именно так, как с ними. Хуже. Потому что с ними я хотя бы не целовался. А с ней — да.

Потушил окурок о перила и выкинул, смотрел, как он падает вниз на асфальт. Сжал перила так, что костяшки побелели.

Ты козёл, Малинин. Нет, не так.

Ты мразота, Малинин.

Она не заслужила этого. Она не одна из них.

С ее по-детски розовыми волосами. С «прости» каждые пять минут.

Отлепился от перил, вошёл в квартиру.

Внутри нее убого: пепельница, полная окурков, разбросанные бумаги, пустой холодильник, банки пива на подоконнике.

Докатился до жизни в свинарнике. Раньше мне было важно, что меня окружает, сейчас же насрать.

Я сел на диван, уронил голову на руки.

—

Может, и правда ничего страшного?

— шептал привычный внутренний голос.

Она же кончила. Ей понравилось. Зачем раздувать из мухи слона?

А потом другая часть меня, та, что обычно молчала, дала мне мысленную оплеуху и пробормотала:

—

Ты серьёзно? Света точно такое поведение не оценила. Она явно ждала хоть слова. Хоть взгляда.

Я схватился за голову, пальцы впились в волосы. Хотелось заорать из-за этого сраного сумбура в башке.

Встал. Прошёлся. Сел обратно. Встал снова. Остервенело скинул пустую банку пива с подоконника, она с грохотом улетела куда-то под стол. Сердце колотилось, как после погони.

И че теперь делать? Сказать что-то? Извиниться? Сделать вид, что ничего не было?

Ну извиняюсь я и что? Полякова пошлет меня на хуй. И правильно сделает.

А если не извинюсь, буду, похоже, дальше жить с этим дерьмом внутри. И совесть будет медленно меня сжирать.

Прислонился лбом к холодному стеклу окна. От сбитого дыхания поверхность запотевала.

Я не умею этого. Не умею оставаться. Не умею извиняться. Не умею… быть нормальным человеком.

Но с ней хочу попробовать. Хочу, блять, научиться. Потому что если не попробую сейчас, потом буду жалеть всю оставшуюся жизнь.

Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила.

Решение пришло само — резкое, как выстрел.

Хочу поцеловать её снова. И это пугает больше всего.

Выключил свет и, не раздеваясь, лег на диван.

И лежал в темноте с открытыми глазами, все еще ощущая ее вкус на губах.

****

Часы на стене тикали, будто отсчитывали мои ошибки. Сон не шёл.

Блять, Малинин, ну что ты наделал? Ну вот стоил этот трах таких душевных мук?

Голова гудела. Психанул и встал, снова прошёлся по комнате. Пол противно скрипел под ногами.

Извиниться. Нужно извиниться. Сказать, что я козёл. Что сорвался. Что не хотел так.

Двинулся в коридор, надел кроссовки, куртку не стал — только футболка и джинсы. Прошел по лестничной клетке, словно на смертную казнь.

Позвонить в дверь? Нет, идиота кусок. Полина спит, давай разбуди ее и усугуби свое положение. Надо тихо постучать.

Поднял руку.

А если она не откроет?А если откроет и плюнет в лицо?

Кулак завис в сантиметре от двери.

Давай, Андрей. Ты следак, а не тряпка. Будь что будет. Все заслужил.

И тут дверь распахнулась. Света замерла на пороге. В черных лосинах, светло-голубой майке и кремовом вязанном кардигане. Волосы растрепаны. Глаза — красные, горящие.

— Ты! — выплюнула она, голос наполнен злостью.