Я вернулся за тобой

— ГДЕ?! Где моя крестница?! Крёстная имеет право! Это законное право, да, Алён, скажи как юрист!!

Шарики. Целая гроздь — розовых, белых, с надписями. Слёзы — уже, с порога, честные, в три ручья. Обнимает меня так, что акушерка из коридора грозно заглядывает в палату, — и тут же отстраняется, машет на себя ладонями:

— Всё-всё, аккуратно, я аккуратно... Господи, Алёнка. Господи. Ты — мама. Мы старые!

— Кто бы говорил, — смеюсь я. — У тебя дома двухлетний богатырь.

— Вот именно поэтому я и говорю со знанием дела!

И, не переводя дыхания, Настя делает то, чего я, вобщем-то, и ждала: отбирает у меня Анюту, профессиональным движением перехватывает под головку, разворачивает к свету, заглядывает в конверт, щупает, туго ли запеленали, — медколледж плюс два года материнства, гремучая смесь, — и выносит вердикт:

— Запеленали криво. Но жить будет. Как кормят? Как швы? Покажешь потом. Я тебе список привезла — что купить, что выбросить, и не спорь, я через это прошла, я Тёмку на четыре шестьсот рожала, у меня опыт боевой.

За ней в палату, не торопясь, входит её муж Руслан.

С медведем.

Медведь — размером с самого Руслана. То есть очень большой медведь. Руслан несёт его с невозмутимым лицом человека, который час назад зашёл в игрушечный магазин, обвёл его взглядом и сказал «вот этого» не глядя на ценник,— и я подозреваю, что примерно так оно и было.

— А Тёмка где? — спрашиваю я.

— Дома, с няней, — Настя закатывает глаза. — Мы его брать побоялись. У него сейчас период «всё моё». Он бы этого медведя аннексировал прямо в коридоре. Вместе с шариками. И, возможно, с Анютой.

Илья, стоящий у окна, при виде Руслана делает то, что я называю про себя «включить опера»: чуть прищуривается, чуть подбирается, взгляд —быстрый, сверху вниз, фиксирующий. Руслан ловит этот взгляд и отвечает точно таким же. Секунды две они изучают друг друга, как два кота на заборе.

— Я его клуб по сводкам пробивал, когда в Москву перевёлся, — сообщает мне Илья вполголоса, наклонившись. — Дважды. Чуйка до сих пор срабатывает, представляешь.

— Он муж моей лучшей подруги, — шепчу я.

— Вот поэтому и срабатывает.

Но руку Руслану он жмёт. Крепко, по-мужски, с этим их непереводимым обменом кивками, после которого двое мужчин считаются знакомыми. А через десять минут они уже стоят у окна и о чём-то негромко разговаривают — Руслан, судя по жестам, предлагает «обмыть как положено», Илья, судя по каменной челюсти, бурчит, что он «при исполнении». Отцовских обязанностей. Бессрочно.

А я смотрю на Настю.

Она сидит рядом, держит Анюту — уверенно, привычно, покачивая на автомате, как качают только те, кто укачивал своего, — и она такая… взрослая. Сияющая, спокойная, состоявшаяся — совсем не та девочка с дорожной сумкой на плече, которую я сто лет назад встречала на перроне и которая крутила головой так, будто хотела рассмотреть всю Москву разом. И совсем не та зарёванная девочка, которая прибегала ко мне в ресторан возмущаться «этим невыносимым тираном» — и которую этот тиран потом унёс в машину через плечо, на глазах у всей моей смены.

Я тогда думала: кошмар какой, бедная Настя.

Дура была. Обе мы были.

Если бы кто-нибудь тогда рассказал мне,как Настя выйдет замуж... Я бы, наверное, решила, что моя история с похищением — ещё скромная. Мамино завещание. Совершенно чужой взрослый мужчина, в одночасье ставший её опекуном — по всем правилам, с адвокатом и подписями. Любовь, которая была табу — по всем этим же правилам. Я знаю эту историю наизусть и хорошо помню, как она однажды сказала:«Знаешь, самое страшное — это когда нельзя. А самое лучшее —это он».

Но это её история. И пусть она когда-нибудь расскажет её сама.

— Слушай, — Настя наклоняется к моему уху, глядя на наших мужчин у окна. — А помнишь, что ты мне сказала? Сто лет назад, когда я к тебе на работу реветь прибегала. Про Руслана. Я сижу, рыдаю, что он тиран и деспот, а ты мне: свой человек — как магнит. Притянет — и всё, не спрашивая.

— Помню.

— Я тогда не поверила. Думала — начиталась ты своей бабушкиной романтики. — Она смотрит на Руслана. Я смотрю на Илью. Илья в этот момент, не прерывая разговора, привычным движением поправляет уголок одеяльца у дочери на руках у Насти — на автомате, не глядя, как поправляет всё, что касается его периметра. — А через полчаса этот магнит приехал и утащил меня через плечо. При всех твоих официантах. — Она фыркает. — Оно вон как, оказывается. Магнит не спрашивает.

— Магнит просто притягивает, — договариваю я.

Настя вдруг замолкает. Косится на наших мужей у окна, наклоняется совсем близко и шепчет — быстро, горячо, себе не веря:

— Алён. Только тс-с. Никому пока, даже Руслан всего неделю знает. У Тёмки скоро будет конкуренция.

И прикладывает палец к губам, красная и счастливая.

И мы сидим, две дуры, и ревём. Тихо, счастливо, в четыре ручья — а мужчины у окна делают вид, что не замечают, потому что на мокрые дела они оба с детства хреново реагируют.

Вечером дом стоит тихий.

Гости разъехались — Настя обревела на прощание всех, включая медведя, и оставила мне список из сорока пунктов «что купить, что выбросить»; баба Валя перецеловала «наследницу» и оставила ещё пирожков, «а то мало ли». Снег за окнами перестал. Яблоня стоит в темноте, в белой шапке, — маленькая, терпеливая, наша.

В камине горит огонь.

Я разожгла его час назад — одной спичкой, не задумавшись, между «переодеть Анюту» и «поставить чайник». Он потрескивает — ровный, оранжевый, ручной. Огонь, у которого есть хозяин. Точнее — хозяйка.

Илья спит на диване.

Полусидя, откинув голову, — сдался часа полтора назад, впервые за трое суток, — и на груди у него, в сгибе огромной руки, спит Анна Ильинична Романова. Щекой на его сердце. Ровно там, где почти три года назад засыпала я — в первую ночь, под чужой крышей, считая его другим человеком и слушая этот стук, как колыбельную.

Она нашла это место сама. С первого дня. Видимо, оно теперь семейное.

Я стою над ними и смотрю. На шее у меня — цепочка. Та самая, серебряная, из сельского магазина, которую я так и не сняла ни разу — ни в ссоре, ни в огне, ни в родах. Теперь на ней рядом висит второй кулон — крошечный, с камушком. Он вручил его мне в роддоме, в пакетике, без коробки: «Без коробки. Так давайте», — я прямо слышала, как он говорил это продавщице. Некоторые вещи не меняются. Слава богу.