Страница 51 из 100
Она как раз вешает последнее — мою футболку, ту самую, в которой спала первую ночь, — когда я подхожу. Слышит шаги, оборачивается. И снова эта карусель на лице: взгляд на меня — на мои губы — в сторону — на меня.
— Я всё развесила, — сообщает зачем-то. Как будто я слепой. — К вечеру высохнет, наверно... Если дождя не будет.
— Не будет.
— Ты теперь ещё и погоду предсказываешь?
— Я всё предсказываю. Работа такая.
Она фыркает и хочет пройти мимо меня к крыльцу — с пустым тазиком, гордо, задрав подбородок.
Ловлю её за руку.
Тазик едва не летит на землю. Она замирает. Вся, целиком, как тогда с пистолетом. Пульс под моими пальцами на её запястье — сумасшедший. Стучит так, что можно азбукой Морзе расшифровывать. И расшифровка там будет короткая и по существу.
— Про вчера, — говорю.
Она поднимает на меня глаза. И я вижу в них всё сразу: и «сейчас он скажет, что это была ошибка», и «сейчас он скажет, что этого не было», и страх, и упрямство, и под всем этим — на самом дне — надежду, которую она сама у себя, наверно, ещё не разглядела.
Секунда. Две. Она не дышит.
— Ты губы кусаешь, когда нервничаешь, — говорю. — Вот как сейчас. Прекращай.
Она моргает. Сбитая с толку окончательно.
— Ч-что?..
— Губы, говорю, не кусай. Испортишь.
— Тебе-то что до моих губ?!
— Как это что, — пожимаю плечами. — Это теперь моя работа.
И пока до неё доходит — а доходит до неё медленно, я прямо вижу, как строчка ползёт по её лбу, буква за буквой, — я наклоняюсь и целую её.
Коротко. Жёстко. По-хозяйски. Среди бела дня, посреди двора, между мокрой простынёй и её обмякшей рукой с тазиком. Её губы тёплые, мягкие, ошарашенные — она даже ответить не успевает, только осторожно вдыхает через нос, и этот вдох я забираю себе.
Отстраняюсь. У неё глаза — во всё лицо. Тазик висит на пальцах на честном слове.
— Стоишь, кстати, неправильно, — сообщаю ей. — Вес на пятках. Тебя сейчас толкни — улетишь в смородину. Плохо я тебя учил.
Разворачиваюсь и иду к поленнице. Спиной чувствую её взгляд — прожигает между лопаток не хуже сварки.
— Ты... — доносится сзади. Голос у неё срывается, и она начинает заново: — Ты невозможный! Ты вообще в курсе, что так нельзя?! Сначала... сначала делаешь вид, что ничего не было, а потом... потом вот это вот!..
— Статью назовёшь? — спрашиваю, не оборачиваясь, и берусь за топор.
Сзади — задыхающаяся тишина. Потом злое:
— Ненавижу тебя!
— Угу, — ставлю чурбак на колоду. — Я заметил. Особенно ночью заметил, когда ты меня ненавидела в мою же футболку, вцепившись двумя руками.
— Я!.. Ты!.. Это была паническая атака!!
— Конечно.
— Это было один раз!!
Замахиваюсь. Топор входит в чурбак с сочным хрустом, половинки разлетаются в стороны.
— Аленёнок, — говорю, ставя следующий. — Иди чай пей. Твой электрочайник по тебе скучает.
Слышу, как она яростно топает к крыльцу. Как хлопает дверь — от души, аж стёкла звенят. Как через секунду дверь открывается снова, и оттуда доносится:
— И ничего я не вцеплялась!!
И снова хлопает.
Ухмыляюсь. Ставлю чурбак. Замахиваюсь.
Работаю час, наверно. Может, больше. Поленница растёт, футболка липнет к спине, ладони горят — хорошо. Физический труд — лучшее, что придумало человечество для мужика, у которого в голове бардак.
А бардак у меня знатный. Потому что где-то там, в Москве, возможно, дышит и здравствует вор в законе, который очень хочет получить свою сестру «целой и невредимой». Потому что завтра-послезавтра придёт экспертиза, и если моя чуйка права — начнётся такое, что мама не горюй. Потому что я обязан буду доложить, и начальство сделает стойку, и первое, что им придёт в голову...
Топор замирает в верхней точке.
Первое, что им придёт в голову, — что девчонка идеальная наживка. Живец. Лев за ней придёт сам — бери тёпленьким.
Опускаю топор. Медленно. Чурбак разваливается надвое.
Вот когда до этого дойдёт — тогда и буду думать. А пока — пока она развесила бельё, напевает на кухне свою фальшивую песню, гремит чашками, и на плите у меня ужин будет, и вечером тренировка, я обещал показать ей уход от захвата за волосы.
Ставлю новый чурбак.
Держись, Аленёнок. У нас с тобой, похоже, всё только начинается.
Во всех смыслах.