Вторая жена поневоле

Он заражает меня ею. Сегодня мой мужчина вообще улыбается непривычно много. За ужином слушал мальчишек и вдруг начинал улыбаться без причины. Потом помогал мне убирать со стола, хотя обычно после тяжелого дня просто садится в гостиной. Когда укладывал детей со мной, улыбался даже тогда, когда Омар в третий раз попросил принести воды. А теперь лежит, смотрит в потолок, и снова уголки губ тянутся вверх.

— Ты сегодня слишком много улыбаешься, — подшучиваю.

Алихан поворачивает ко мне голову, усмехается еще шире, прижимает меня крепче и касается губами лба.

— Я счастлив, Аселя. У нас будет ребенок.

Алихан накрывает ладонью мой живот. Пока там ничего невозможно почувствовать, но его пальцы движутся бережно и ласково.

— Поэтому с этого дня ничего тяжелее ложки поднимать не будешь, — заявляет он.

Я с удивлением смотрю на него.

— Нет, ты что? Беременность — не болезнь.

— Я знаю.

— Тогда зачем говоришь такое? Я уже была беременна двойней, и весь быт был на мне.

— Не спорь, — перебивает он привычным непререкаемым тоном. — И к врачу надо сходить. Завтра позвоню, договорюсь. Пусть тебя посмотрят, скажут, какой срок, какие анализы сдать. Мне нужно знать, что с вами все хорошо.

С вами. Он уже говорит обо мне и малыше как о едином целом, словно с того мгновения, как услышал о беременности, в его мире нас стало двое, и теперь он должен беречь обоих или обеих.

— Я сама могу записаться, — замечаю я.

— Можешь. Но запишу я.

— Почему?

— Потому что.

Это звучит так важно и серьезно, что я не выдерживаю и смеюсь. Алихан хмурится, хотя в глазах прячется улыбка.

— Не вижу ничего смешного.

— Ты уже ведешь себя так, будто мне завтра рожать.

— А когда рожать?

— Я еще даже у врача не была.

— Вот поэтому завтра и поедем.

Мне нравится его забота. Нравится, что он уже думает о враче, анализах и обо всем, что нужно сделать. От его уверенности становится спокойнее. Я снова укладываю голову ему на плечо и закрываю глаза, позволяя себе просто лежать рядом и слушать ровный стук его сердца.

Но тишина словно открывает дверь дурным мыслям. Я снова думаю о Зарине, которая, даже зная о разводе, приходила ко мне и пыталась задеть, сделать больно.

От этой мысли радость внутри тускнеет, уступая место мучительному чувству вины.

Ладонь Алихана перестает гладить мою спину.

— Что не так? — спрашивает он.

— Все хорошо.

— Аселя.

По одному тому, как он произносит мое имя, понимаю: отмахнуться не получится.

— Ты сейчас лежала довольная, а потом вся напряглась. О чем думаешь?

Я молчу, собираясь с силами, затем признаюсь:

— О Зарине.

Тело Алихана напрягается. Улыбка исчезает с его лица.

— Что именно ты о ней думаешь?

— Ей будет очень больно. Сначала развод, а потом она узнает, что у нас будет ребенок. — Я провожу ладонью по его груди, не решаясь поднять взгляд. — Ты говорил, что между вами давно ничего нет, но для нее это все равно будет ударом.

— Зарина не узнает, — заявляет он после полуминутной тишины.

Я удивленно моргаю.

— Как не узнает? Рано или поздно…

— Рано или поздно узнает, конечно. Но не сейчас. Мы пока никому не будем говорить о ребенке. Ни моей матери, ни кому бы то ни было. Только ты и я.

— А дети?

— Детям тоже рано.

— Я не хочу причинять ей еще больше боли, — признаюсь я.

— Ты ей ничего не причиняешь, Аселя. Наш брак закончился до того, как я приехал в Шымкент и увидел тебя.

Я опускаю глаза. Разумом понимаю, что он прав, но полностью избавиться от чувства вины все равно не получается. Наверное, потому, что я слишком хорошо знаю, каково это — остаться одной и почувствовать себя ненужной.

Алихан проводит пальцем по моей щеке.

— Посмотри на меня. Я обещаю тебе: скоро все разрешится. Еще месяц — и мы разведемся. С Зариной я все сделаю как положено.

— А если она снова приедет?

— Не приедет. Я ясно объяснил ей, что к тебе и детям приближаться нельзя.

В его голосе появляется металл, но ладонь, лежащая на моей щеке, остается теплой и ласковой.

— Доверься мне, Аселя.

— Я доверяю, — накрываю его ладонь пальцами, отвожу от лица и целую внутреннюю сторону, закрыв глаза.