Страница 75 из 105
— Подумать только, какова природа! – восклицает Виктор, хлопая по столу ладонью. – Представляешь себе синиц? Вот, послушай. Как и у большинства птиц, у них есть тенденция к стайности, то есть к объединению в стаи. Но когда они кормятся, то держатся друг от друга поодаль, и если одна птица слишком приближается к другой, то последняя чувствует в ней угрозу и проявляет признаки агрессии. Время от времени в поисках пищи стая перемещается. Прежде чем присоединиться к остальным, улетающие последними птицы пытаются собрать все остатки съестного – в этом случае личное поведение животного вступает в противоречие с желанием группироваться в стаю. Они стремятся не только к пропитанию, но и к объединению с другими членами сообщества. Хайнд пишет: «Чаще всего тенденция к выявлению одного типа поведения вступает в конфликт с тенденцией к выявлению другого».
— И что из этого?
— Ну как это что? Значит, не только мы испытываем конфликт между свободой личности и чувством принадлежности к сообществу себе подобных. Это природный инстинкт. Понимаешь, нельзя все мерить рационально, это сильнее нас. Мы являемся частью большой системы, и не все проблемы подлежат урегулированию. Быть может, иногда нужно просто с этим смириться? Ведь испытывать противоречивые чувства – это наше естественное состояние.
Любить тетю и вместе с тем ее ненавидеть? Испытывать желание остаться здесь и одновременно хотеть вернуться домой? Быть собой и при этом не разочаровывать тех, кто хотел бы видеть меня в другом качестве? Я просто не знаю, как это сделать – принять в себя две противоборствующие силы и при этом продолжать жить спокойно. Виктор возвращается к чтению, а я снова открываю свою книгу.
Краем глаза я замечаю, как внизу скользнуло что-то темное. Хорек! Вивьен здесь! Сердце разрывается в груди, как петарда. Я видела его всего лишь мельком, но точно знаю: это был хорек на поводке. Я опускаю голову, прячу руки в цветастое платье и думаю лишь о том, что скажу тете, когда подниму глаза и увижу ее перед собой. А может быть, она заговорит сама.
Я делаю глубокий вдох, набираюсь смелости и оглядываюсь по сторонам, но перед нашим столиком нет никого. Тетя в кафе не заходила.
— Вик.. – Я трясу его за руку. – Я видела хорька.
Он медленно поднимает голову, все еще погруженный в чтение.
— Что, прости?
— Жди меня здесь, – поднявшись, говорю я ему.
Я спешу по улице Легравренд в южном направлении, заглядываю в магазины и в каждую открытую дверь, озираюсь на перекрестках – хорька нигде не видно. На мгновение останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, затем поворачиваю назад и иду по тротуару в противоположную сторону, но так и не встречаю ни пожилых женщин, ни похожих на выдру животных.
Вернувшись в кафе, я вижу там только наши книги и кофейные чашки, а также мою сумку, одиноко висящую на спинке стула. Я выглядываю в окно на проспект Домениль: Виктор, запыхавшись, бежит обратно.
— Я видел их там. – Он указывает направление. – Какой-то парень, и с ним хорек на поводке.
— Ты уверен?
Виктор убежден. Поводок был ярко-красный, как тот, что мы видели в Шато-Руж, а у парня были черные волосы, подстриженные под ежик. Но почему вместо тети сюда пришел какой-то парень?
— Хорошо еще, что тем временем не украли мою сумку, – замечаю я, когда мы снова садимся за столик. – Ты мог бы взять ее с собой на всякий случай.
Он с ухмылкой закатывает глаза.
— Разве ты не мечтала жить налегке?
Когда наконец появляется Ходоровски, кафе уже переполнено. Но ни моей тети, ни хорька по-прежнему не видно. Парень и животное как будто растворились в воздухе. Ходоровски следует по залу, и я не успеваю его как следует рассмотреть, затем он вдруг выходит из-за барной стойки. Седовласый и седобородый, он устремляет на собравшихся гипнотический взгляд. Бармен поднимает прозрачную чашу с именами.
Наступает тишина. Ходоровски без всяких предисловий вытягивает первое имя, произнося его хриплым голосом с сильным испанским акцентом. Его ассистент переносит имя на доску, кодируя написанное римскими цифрами. В воздухе висит какое-то электрическое напряжение. Я время от времени оглядываюсь в поисках Вивьен, но нигде ее не вижу.
Имена на доске следуют одно за другим, пока Ходоровски не объявляет:
— Олива Вилла. Номер четырнадцать.
Виктор резко оборачивается. Я чувствую, как кровь приливает к лицу и сердце бешено бьется.
Стараясь унять дрожь, я вынужденно поднимаю руку. Ходоровски смотрит на меня с намеком на улыбку. И тут я замечаю, что мое имя уже записано на доске.
— Зачем ты сообщил мое имя? – ругаю я Виктора, когда жеребьевка возобновилась.
— Я ничего не сообщал, клянусь. – Он вскидывает руки, защищаясь.
Кажется, он говорит искренне.
Я пытаюсь проникнуть к стойке, чтобы поговорить с барменом, по ходу находя словарь.
— Извините, вы не знаете, кто указал мое имя?
Он вопросительно смотрит на меня.
— Кто указал мое имя? – Я повторяю попытку. – Олива Вилла.
И, о чудо, он меня понимает. Он раскладывает записки на стойке, находит среди них мою и протягивает мне. Я сразу замечаю, что она написана на другой бумаге. Бесцеремонно вырванный из тетради листок в клетку. Печатными буквами, косым, до боли знакомым почерком в ней значится мое имя. Неужели здесь побывала тетя? Но как она смогла положить записку, оставшись при этом незамеченной? И главное, зачем она это сделала?
Ходоровски со своим ассистентом сидят в глубине зала за небольшим столиком, на котором разложена колода Таро. Ассистент поднимает доску, называет имя и при появлении счастливчика вычеркивает его из списка.
Виктор тем временем сел обратно и развернул стул так, чтобы оказаться лицом к месту событий.
— Простите за настойчивость, – говорю я бармену, который сосредоточенно наблюдает за действиями маэстро, опираясь локтями о стойку. Я быстро сверяюсь со словарем. – Вы помните даму.. которая приходила сюда и оставила эту записку? Пожилая женщина, с хорьком.
— Да, была здесь одна женщина, она говорила мне, что у нее есть хорек, но она не взяла его с собой. Это было приблизительно.. месяц назад.
Месяц назад?
— И она оставила записку?
— Она ничего не оставила. Она просто участвовала в жеребьевке.
— Не могли бы вы описать, как она выглядела?
— У нее были длинные рыжие волосы, – отвечает мужчина. – Это все, что я помню.