Страница 44 из 105
19
— Скоро открытие! – Виктор выхватывает у меня простыню.
Чувствую себя так, будто спала всего десять минут. Я пытаюсь отвоевать простыню, но Виктор убегает в комнату с фортепиано, так что мне приходится встать и побежать за ним. Он опять спал в одежде. Мы случайно разбудили Оушен.
— Который час? – ворчит она, морщась, и шарит по полу в поисках очков.
— Похоже, пора открывать магазин, – говорю я.
Через слуховое оконце пробивается утренний свет. Оушен приподнимается на диванчике и находит очки, лежащие на башне из книг рядом с ней.
Книги здесь повсюду: на полках, закрывающих стены, и в нишах, они стопками лежат на полу, на рояле вместо партитуры, под роялем, на подоконнике.
Греет душу возможность взять среди ночи любую из них, прочитать ее запоем в полутьме, открыть для себя мысли Шекспира, Вирджинии Вулф, Йейтса, Джейн Остен.. Это надежное место, думаю я и улыбаюсь без всякой причины, просто потому, что меня ждет еще один день в Париже.
— Кстати, об открытии.. – Виктор набрасывает простыню мне на голову. – Пойду посмотрю, не пришел ли этот трус.
Он торопливо спускается по ведущей к входу лестнице.
Я засовываю поролоновый матрас в нишу в детской комнате и задергиваю занавеску, чтобы ее прикрыть. Складываю простыни, беру маску для сна и беруши и открываю кладовку на лестничной площадке. Я уже выучила код от замка и не обращаю особого внимания на пыль. В ванной при кабинете я натягиваю все то же платье. На нем уже виднеются пятна, но мне кажется, что это никого здесь не смущает. В этом платье я чувствую себя стройной, желанной и свободной, и мне хочется надеть его снова.
«Молодец, спасибо, – ответила Вероника. – Я все передам Руджеро, у нас как раз сегодня совещание. Я уже сообщила ему о твоем отсутствии. А пока, чтобы нам не ударить в грязь лицом, я попросила Мару подготовить вместо тебя презентацию. Надеюсь, ты не против».
Мара – это девушка, которую взяли на стажировку сразу после меня. Если я – золотистый ретривер, то она – борзая, чемпион на собачьих бегах. Она приходит в офис с рассветом и всегда уходит последней – ей даже выдали карточку для включения и отключения сигнализации; в обеденный перерыв она съедает бутерброд, уставившись в экран, а на выходные берет работу на дом. Когда Вероника дает ей какое-то поручение, выясняется, что она его уже выполнила. Однажды, когда мы остались наедине у кофейного аппарата, я спросила, как ей удается читать мысли Вероники. Она ответила, что нужно просто предвидеть определенные вещи и использовать мозг.
— Ничего не поделать! – говорит Виктор, встречая меня у входа.
— Джон так и не объявился?
— Он боится покинуть свое место, – говорит он, пока мы выносим на улицу стеллажи. – К тому же он одержим своим чемоданом! Что у него там такого ценного? – Виктор мрачнеет, как вчера на кладбище. – Но мы все равно пойдем искать твою тетю. – И тащит меня за руку.
Пока мы идем к метро «Сите», я роюсь в сумке в поисках чего-нибудь на завтрак.
— Хочешь печенье с предсказаниями? – предлагаю я Виктору.
— Рановато для плохих новостей. Спасибо.
Может быть, это как в загадке про дерево, упавшее в лесу: если я съем печенье, не прочитав записку, то ее содержимое меня не касается?
— Джон!
Крик Виктора отвлекает меня от этих мыслей. Я вижу Джона с чемоданом в руках, стоящего на другом конце моста.
— Джон, ты пришел!
Мы подбегаем к нему.
— Я – прямая противоположность экзистенциалистам. В отличие от них, я предпочитаю действовать. – Он улыбается одной из своих загадочных улыбок. – И вообще, что бы вы без меня делали?
Виктор вызывается отнести чемодан в библиотеку, а мы с Джоном остаемся ждать его на мосту.
— Я ведь могу доверять этому северянину, правда? – спрашивает он.
— Ровно настолько, насколько я могу доверять своей тете.
— Нам туда! – Виктор показывает налево.
— А по-моему, туда, – ворчит Джон, указывая в противоположную сторону.
Я достаю подаренную Вивьен карту и пытаюсь сориентироваться. Мы находимся на площади Шато-Руж, хотя из-за ларьков с экзотическими фруктами, торговцев специями, афро-парикмахерских и халяльных мясных лавок вообще не кажется, что мы в Париже.
Мы добирались сюда пешком. Это была идея Джона. Мы шли около двух часов, причем последний отрезок пути был в гору. С учетом всех съеденных круассанов и пропущенных занятий в спортзале я наконец почувствовала себя в ладу с собой.
Джон всю дорогу шел перед нами. Каждая улица, каждое здание, каждая вывеска ему о чем-то напоминали – как будто бы здесь таилась какая-то затерявшаяся в недрах памяти история, которую он непременно должен был нам рассказать.
Я узнала, что Джон родился и вырос в семье мормонов (восемнадцать братьев и сестер – по его словам, один глупее другого), от которой отказался, как только смог, вместе с верой. Веру он заново открыл в себе лишь недавно, но уже совсем в другой форме. («Угрозы и запреты я оставляю им!») В первые годы жизни в Париже в кармане у него не было ни единого франка. Он работал на корабле, затем основал собственную судоходную компанию, с которой даже отправил леди Диану в круиз по Сене, но в результате обанкротился по причине неэффективного управления. Различать, что в его рассказах правда, а что нет, – все равно что сортировать орехи, но это неважно. Зачем разоблачать его фантазии? Они тоже раскрывают какие-то стороны его личности.
Все, что у него было, он сразу раздавал другим, избавляясь от вещей, как от позора. Он знал, что закончит свою жизнь именно так – бездомным на берегу Сены: такова была его судьба. Свобода всегда была единственной призмой, через которую он смотрел на мир. Только ради Мелани он был готов от всего отказаться, только с ней мог бы создать семью, ходить по субботам за покупками, завести собаку и зачать ребенка. Но именно с ней все пошло не так. Когда рассказ становится совсем грустным, он предлагает зайти в кафе. Мы то и дело оказываемся рядом со знакомыми ему местами.