Страница 10 из 105
Мама дает мне антибиотик общего действия, кортизон и термометр. Убедившись, что я все положила в чемодан, и взяв с меня слово, что я буду осторожна во время поездки, она желает мне спокойной ночи. Я обнимаю ее, чтобы успокоить. И чтобы успокоиться самой.
Когда она выходит из комнаты, я кладу в сумку перцовый баллончик, который дал мне отец, когда я училась в третьем классе лицея. Правда, срок действия, наверное, уже истек – на упаковке нет даты.
Я опять достаю батончик «Тронки» – выглядит он вполне съедобно. Не думаю, что диета по биотипу допускает шоколад. А ведь он союзник хорошего настроения, снимает стресс, полезен для кожи и даже делает вас умнее. Я цитирую самой себе научные исследования. Кожа и хорошее настроение меня не очень волнуют, а вот интеллект бы пригодился. Я кусаю батончик.
— Это та самая тетя, которая смастерила тебе на Карнавал костюм конфеты Baci Perugina из фольги? – спрашивает Линда.
— Она, – шепчу я в трубку.
— Та, что с фламинго?
— Да, моя единственная тетя.
— Надеюсь, меня никто ни о чем не спросит.. Олива, ты же знаешь, что я не умею врать.
В ее тоне я улавливаю легкий упрек.
— С чего вдруг ты приплела именно меня?
На самом деле я и сама задаюсь этим вопросом.
— Потому что у тебя дня день рождения.
— Возвращайся скорее. В любом случае вряд ли я встречу твоих родителей в эти выходные, правда?
Мы прощаемся на позитивной ноте. Но я уже предчувствую катастрофу. Батончик «Тронки» меня совсем не успокоил. И тут вдобавок ко всему позвонил Бернардо.
— Ты едешь в Париж не с Линдой, – заявляет он обиженно.
— С чего ты взял?
— Просто знаю.
На самом деле распознавать ложь – его работа. И вот еще одно доказательство того, что я не умею врать, – пока я мысленно прокручиваю возможные варианты ответа, повисает гнетущая тишина. В голову приходит лишь банальное и бестолковое: «Конечно же, я еду в Париж с Линдой».
— Ну?
Кажется, он ревнует. Пожалуй, из всех зол тетя – наименьшее. Хочется быть честной хотя бы с ним. Без дальнейших раздумий я рассказываю ему все. О записке, о ночном поезде, о свертке в китайской газете. О моих сомнениях, о том, что тетя не оставила даже номера телефона.
Бернардо какое-то время молчит, а затем шепчет:
— Значит, у тебя нет никого другого?
Я выдыхаю с облегчением. Клянусь ему, что, кроме него, у меня никого нет. До свадьбы осталось шесть месяцев, мы не герои «Сбежавшей невесты», и я не похожа на Джулию Робертс, как бы мне этого ни хотелось. У нас тут обычная жизнь.
— Если в деле замешана твоя тетя, думаю, обычного мало.
— Но ты ведь с ней даже не знаком!
— Коль скоро твои родители разорвали с ней отношения, значит, на то есть веская причина. И поездка в Париж видится мне пустой тратой времени.
Бернардо – человек рациональный. Проще аргументированно убедить его в том, что Земля плоская, чем заставить поверить в то, что мой беспричинный отъезд имеет какую-то ценность. Если не закончить сейчас этот разговор, боюсь, моя решимость улетучится.
— Уже полночь, – говорю я ему, – ты же знаешь, если я не посплю хотя бы шесть часов..
— Ну что ж, держи меня в курсе, – заявляет он холодно, как во время рабочего звонка.
Он никогда не говорил со мной в таком тоне.
Надеюсь, скоро все уладится и они будут вспоминать об этом с улыбкой. Я увижусь с тетей, она откроет мне свою тайну, и мы не будем больше встречаться втихаря, ведь мне удастся помирить их с отцом.
Чтобы умерить беспокойство, я стараюсь сосредоточиться на простых вещах. Открываю ящик стола, где хранится карманный словарь с картой Парижа. Тетя переехала туда, когда ей исполнилось восемнадцать лет. В загсе ей поменяли имя с Вивианы на Вивьен, и, как только появилась возможность, она приняла гражданство.
«Теперь она официально стала чужой», – прокомментировал эту новость отец.
Я чувствую, как накатывает привычная головная боль.
Париж.
В последний – и единственный – раз, когда мы навещали тетю, мне было шесть. Как сейчас помню ее маленькую квартиру с паркетом, красными геранями на окнах и старыми плакатами на стенах. В то время у нее был период авторского кино, поэтому она только и делала, что говорила о фестивалях неизвестных румынских режиссеров и культовых актерах из Коста-Рики, переходя на французские фильмы «новой волны». Париж. Я помню бульвары, внутренний двор Лувра, наводненный туристами, горячий бутерброд в туристическом кафе на Елисейских Полях, от которого у меня заболел живот. Как пришлось попотеть, чтобы добраться до Монмартра, как уличные фонари из кованого железа освещали мощеные улицы. Бесконечные ряды разноцветных пирожных «макарон» в витринах. Мадемуазель, спокойной ночи. Париж.
Погуглив, я узнаю, что «Шекспир и компания» – это книжный магазин. Я обвожу его кружком на карте.
Устанавливаю температуру кондиционера на отметке между двадцатью и двадцатью с половиной градусами, принимаю пятнадцать капель анальгетика. Выключаю свет, надеваю на глаза маску (сквозь ставни всегда проникают лучи света) и затыкаю уши (бывает, что навес беседки в саду хлопает от ветра).
Если я просыпаюсь ночью, то ни при каких обстоятельствах больше не могу заснуть. Бодрствование влечет за собой риск доесть всю лежащую в холодильнике панакоту, сорвав тем самым очередную диету. А потом опять придется ломать голову над новым способом похудеть, который все равно не сработает.