Страница 95 из 187
— Ты можешь быть моей пленницей, но даже у пленников есть базовые права. Я хочу принести извинения от имени Судеб за то, что твои нужды до сих пор оставались без внимания. — Он встречается со мной взглядом. — Я… Это было неправильно.
В горле застревает ком, разрастаясь так, что я едва могу выговорить хоть слово. Передо мной мужчина, который никогда не говорит ничего, не продумав каждое слово заранее, а сейчас он запинается. Извиняется за то, чего не совершал.
В желудке всё переворачивается.
— Я ценю это. Спасибо, — шепчу я, и он резко кивает в ответ.
— Я дам тебе побыть одной, — бросает он и, не взглянув на меня больше ни разу, уходит вверх по течению, за пределы досягаемости моей цепи.
Я иду к палатке, разворачивая платье и прижимая его к груди. Оно кажется сшитым ровно по моей мерке — будто создано специально для меня. То же самое и с передником, и мои щеки вновь вспыхивают от осознания: Бреннен изучил мое тело достаточно хорошо, чтобы выбрать вещь, которая сядет идеально.
Я вожу пальцами по лифу и замираю, когда нащупываю что-то в кармане. Несколько иголок и катушка ниток точно такого же цвета, как вышитый чертополох.
Ком в горле становится еще тяжелее. Ты можешь быть моей пленницей, но даже у пленников есть базовые права, — говорил он. Но я не думаю, будто его заставил купить мне это платье долг перед узницей. Возможно, он объяснил это самому себе как благородный поступок, но мне кажется — даже если он не может признаться в этом самому себе, — теперь он видит во мне человека, а не монстра. Он дал мне одеяла. Назвал моим настоящим именем. Принес средство от боли и ран.
То достоинство, которое подарили мне эти проявления доброты, значит для меня гораздо больше, чем любое материальное приобретение нового платья.
Я уже затягиваю полог палатки, когда Бреннен наклоняется, и я замираю, ожидая увидеть, что он там нашел.
Слезы жгут глаза, мир расплывается, собираясь влагой на решках.
Мох.
В его крупных, мозолистых руках — толстый пласт свежего мха. Он наклоняется снова, подбирая еще один, и вот тогда слезы наконец срываются с глаз.