Страница 80 из 187
И все же… как она погибнет? Что еще могло стать причиной, если не нож и не тяжелое пресс-папье? Она не могла подхватить смертельную болезнь за столь короткий срок, да и ничего опасного в том доме я не видела. Разве что излишняя доверчивость… Вдруг после моего ухода кто-то пришел к ней? Надеюсь, что нет.
Я качаю головой, чувствуя, как вина вплетается между ребрами, словно колючая проволока. Может, дело было в огне? Я ведь не проверила, насколько хорошо контролировалось пламя. Вдруг что-то находилось слишком близко к очагу?
Мой голос звучит напряженно, когда я затягиваю погребальную песню. Он становится еще тоньше, когда я отпускаю платье, окунаю пальцы в речную воду и касаюсь груди, губ и лба.
— Пусть Хранитель приветствует ее, Проводник направит, а Судья явит ей свое милосердие, — шепчу я.
Я на мгновение опускаю голову, собираясь с силами, пытаясь справиться с паникой и слезами, оставшимися после видения. Привыкну ли я когда-нибудь не просто видеть смерти тех, кого омываю, но и узнавать их жизни?
Когда я поворачиваюсь к Бреннену, в его глазах читается недоверие.
— Бетти была хорошей девчонкой. Доброй. Почему именно она?
Я качаю головой.
— Если бы я знала.
— Скажи мне правду. Ты понимаешь, что здесь происходит? Знаешь больше, чем говоришь? — спрашивает он.
— Что происходит? — недоумеваю я. Он ведь видел мое предыдущее видение, когда я едва не задохнулась от горя, глядя на мать, целующую ребенка.
Он вскидывает руки.
— Откуда мне знать. Кто-то перекраивает нити. Чужие нити. Почему эти смерти другие? Это ты во всем виновата?
Я скрещиваю руки на груди.
— О чем ты вообще говоришь? Я ничего не делала ни с чьими нитями. Ни со своими, ни с чужими, — бросаю я, расправляя плечи. Я не стану сжиматься под его гневом. Не теперь. И не тогда, когда я ни в чем не виновата.
Он запускает пальцы в волосы и качает головой.
— Каждый раз, когда мне начинает казаться… — он резко осекается, кривит губы в усмешке и наклоняется, заглядывая мне прямо в глаза. — Если ты не вмешивалась в нити, почему твою нить невозможно оборвать?
Я замираю, и мое сердце пропускает удар. Воздух со свистом вырывается из легких, и я жадно заглатываю его ртом.
— Мою… что? — он играет со мной, подкидывая надежду на спасение от гнева Судеб.
— Твою нить не смогли перерезать.
— Как такое возможно? — спрашиваю я, чувствуя, как срывается голос. Я инстинктивно прижимаю руку к тому месту, где прячется мой дан бессмертия. Если Судьбы не даровали мне это в качестве наказания, то кто?
На его лице отражается искренний шок: широко раскрытые глаза и приоткрытый рот выдают его удивление не меньше моего.
— Ты действительно не знала, — произносит он почти беззвучно.
— Нет, — шепчу я едва слышно. — Ты хочешь сказать, что Ткачиха пыталась? Что она пыталась убить меня, но у нее не вышло?
Он изучает меня, вглядываясь в каждый дюйм моего лица, словно выискивая малейший намек на ложь.
— Да, — наконец произносит он, и его челюсть напрягается.
Мои легкие сжимаются, дыхание становится поверхностным. Мне начинает казаться, будто меня заживо погребают под толщей земли: приходит жуткое осознание, что меня прокляли здесь не потому, что Судьбы желали вечных мук для моего наказания, а просто потому, что они не смогли меня убить.
— Вот зачем я здесь, — продолжает он. — Узнать, почему тебя нельзя прикончить. Исправить это…
— И убить меня, — заканчиваю я за него.
Эти слова вызывают странный, болезненный толчок в крови. Я хочу мирного конца. Но смерть от острия его меча — это худшее, чего можно пожелать.
Я отмахиваюсь от этой мысли.
— Я ничего не знаю ни о каких нитях. Я же говорила: Ткачиха просто издевается надо мной своими видениями.
Его брови сходятся на переносице.
— Нет, не думаю, что дело в этом. Если бы она знала, что ты покидаешь эту долину, пусть даже в мыслях… — он поднимается на ноги, и его гнев превращается в прагматичное стремление разложить всю информацию по полочкам, убрать каждую деталь в нужную коробочку. — Как ты покидаешь долину? Как тебе удалось очутиться в доме Бетти и при этом остаться здесь? И как ты умудрилась принести оттуда фотографию?
Я смотрю на портрет в его руках. Лучше бы я вообще не трогала его — не теперь, когда из-за этого он снова начал во мне сомневаться. Хотя в одном он прав. Ткачихе бы не понравилось, что я ускользаю из этой цепи пусть даже на несколько минут. Что меня угостили хлебом. Проявили доброту.
Неужели моя цель — спасать этих людей до того, как они умрут? В этом ли смысл видений? Должно быть, да. Способ доказать, что мое сердце действительно изменилось.
— Я не знаю. Я не понимаю, как я могу находиться здесь и в то же время в другом месте, как они могут меня видеть или как я могу взаимодействовать с их миром. Но видения стали повторяться всё чаще. Вода мутнеет, реку начинает штормить, и меня уносит прочь. Раньше я никогда не могла взаимодействовать с теми, кого видела. По крайней мере, не так. Не дольше нескольких секунд. Обычно меня возвращало назад так быстро, что я просто не успевала ничем им помочь.
Бреннен трет лоб, глядя на портрет.
— Ты уверена, что она умрет?
Я киваю, и вина снова режет по живому. Если моя задача — спасать их, значит, я опять потерпела поражение.
— Если ее душа еще не внизу, то скоро окажется там. Стоит появиться одеждам, времени почти не остается.
Плечи Бреннена распрямляются, маска самообладания возвращается на его лицо.
— Я прослежу, чтобы это вернулось к ее сестре.
Он делает шаг к своей палатке, но останавливается. Его кадык дергается, выдавая брешь в напускном равнодушии.
— Как это случится?
— Я не знаю, — качаю головой я. — Я не вижу их смертей, но, кажется, это может быть пожар. Ничего другого, что могло бы ее убить, я там не заметила.
К моему удивлению, он не уходит в палатку, а возвращается и садится рядом, на этот раз чуть ближе. Его взгляд скользит по моей коже, и сердце начинает биться чаще. Он всматривается в мое лицо так пристально, будто считает мои веснушки.
— Расскажешь еще? О видениях? — спрашивает он, и меня снова поражает то, как он просит об информации, а не требует ее.
Я делаю глубокий вдох, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли в кучу.