Страница 26 из 187
— Я не люблю повторяться. Тебе было бы полезно это усвоить. — Я рывком поднимаю ее на ноги, ее колени подкашиваются, но я удерживаю ее, пока она не обретает опору. — Руки в стороны, — рявкаю я, и на этот раз она подчиняется.
Начав с плеч, я обыскиваю ее на предмет оружия, не опуская руки ниже того места, где одежда прикрывает кожу. Мои ладони скользят вниз по ее рукам к манжетам длинных рукавов, а затем обратно к подмышкам.
Она судорожно вдыхает, когда мое касание опускается ниже, задевая бока ее груди, а затем снова, проходя под ней. Она отшатывается от меня, но я удерживаю ее на месте, игнорируя то, как напрягается ее тело под моими пальцами.
Когда я поднимаю глаза, в них блестят слезы.
Будь она кем-то другим, любой другой женщиной, я бы остановился. Но она — нет, и в конце концов я поступлю с ней куда хуже.
Я обыскиваю карманы ее заляпанного грязью фартука и отступаю назад.
— Доволен? — спрашивает она, и голос ее звучит сдавленно, словно она пытается сдержать слезы. Или по крайней мере притворяется — ведь хотя ее лоб изрезан морщинами, а губы дрожат, ни единой слезинки так и не упало.
Я игнорирую ее, отказываясь замечать показное страдание. Подлинное оно или напускное — мне плевать. Я пришел сюда не для того, чтобы испытывать жалость.
Ветер поднимается мелодичным порывом, окружающие реку деревья склоняются, словно отдавая дань уважения несомой им магии, и Прачка резко втягивает воздух, прижимая руку к груди. Она падает на колени, течение теребит ее платье, а руки опускаются в реку.
Требуется всего мгновение, чтобы сверху по течению что-то приплыло, и я прищуриваюсь, пытаясь разобрать, что именно. Это какая-то ткань — мягкий лен, окрашенный в глубокий сливовый цвет. Во рту пересыхает, когда вещь подплывает прямо к пальцам Прачки, и она принимается ее тереть.
Мне не следует смотреть, но я не могу оторвать глаз.
Это ужасно — наблюдать за этим. И все же в этом есть нечто священное. Прекрасное и трагичное в равной мере. Я отступаю назад, чувствуя, как внезапная потребность дать ей личное пространство становится почти непреодолимой. Не потому, что мне ее жаль, а потому, что стоять так близко к смерти кажется неправильным.
У реки Басил есть причина скрываться от посторонних глаз. Глядя на Прачку сейчас, я не думаю, что смертным суждено лицезреть это очищение душ. Особенно когда это ощущается как приглашение смерти обратить на меня свой взор.
Прачка затягивает песню — пронзительную, тихую трель, от которой у меня по коже бегут мурашки.
Иди же за речкой. Не бойся, постой.
Хозяйка найдёт тебя к ночи глухой.
От неё не уйти ни богине, ни деве.
Иди за рекой, страх гони свой и гнев.
Иди же, мой ангел. Тебя унесёт.
Омою тебя среди каменистых вод.
И примет она тебя в руки свои.
Душу река унесёт в мир иной.
Иди же, мой ангел, дорогой речной.
Она мурлычет мотив, продолжая тереть платье о камни, и, глядя на нее, я чувствую, что не могу вздохнуть. Печаль в песне настолько сильна, что кажется, будто от нее в моем собственном сердце открылась рана.
Моя кровь закипает от гнева, и мне хочется подойти к ней. Вырвать камень из ее рук и заставить ее замолчать. Потому что эта злая женщина не имеет права прикасаться к этим душам.
Да, быть прикованной сюда навечно — это наказание.
Но это и дар — быть той, кто очищает их, дар, которого человек с оскверненным сердцем вовсе не заслуживает.
Она заканчивает тереть, и дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда одеяние ускользает из ее пальцев.
Спи же, ты готов. Твой час умирать.
Река отыщет путь. Усталый взгляд не смей скрывать.
Не бойся. Не медли. Не плачь, не скорби.
Спи же, ты готов. Навстречу смерти иди.
Последние звуки песни замирают в долине, оставляя после себя тяжелую тишину. И тут она улыбается. Всего на долю секунды, но улыбается — так же отчетливо, как пятна крови на ее руках.
Прежде чем я успеваю моргнуть, улыбка исчезает, и маска скорби вновь надежно запечатлевается на лице Прачки.
Но если она думает, что я этого не заметил, она глубоко заблуждается.