Страница 84 из 90
Веревку я подал наверх и крикнул, чтобы тянули, и Прокоп с Власом вытянули его живым, вдвоем, упираясь ногами в глину и трижды роняя обратно.
— Хозяин, дышит! — Влас перегнулся в лаз с фонарем. — Хрипит, а дышит. Его куда?
— К крепи. И не вяжите!
— Как не вязать-то?
— А тебе есть чем связать источник?
Ключ из гнезда я вынул последним, и в руке он был холодный.
Плита села обратно на свой палец, шов по краю сошелся и слип, и жила ушла под камень, а второго запора у нее не осталось, потому что печать свою я распустил сам. Держал ее теперь один камень.
Наверху красное над Стужином уже погасло, и стало видно все разом: отвал белой глины у порога, обгорелую крепь, лом и брошенный насос на салазках. С гнездовской дороги любой проезжий прочел бы это с одного взгляда и увидел бы, что склеп вскрыт.
Анастасия докричалась и сняла руку с обода.
Рукав у нее был задран до локтя, и на предплечье стояла зарубка, свежая, с багровым ободком, — та самая, что и у меня. Ставила ее не она, и никто к ней не подходил, и я не подошел тоже, а стал поодаль, потому что ближе было нельзя.
— Больно? — спросил я.
— Уже нет.
Статус я открыл на ходу, и стоял в нем счет, а не объяснение.
Ступень: Река. Слияние: пять из пяти.
Три вкладки были заперты наглухо, и я толкнулся в них просьбой, а после мазнул по краю кровью с разбитой ладони, но они не отворились ни на то, ни на другое.
Рука у меня поднялась сама и сложила пальцы в незнакомую мне фигуру.
Я опустил ее правой, придавив к бедру, и подержал так, пока не отпустило. Телом своим я теперь владел не один. Это была не догадка, а случившееся при мне, в поле, на глазах у женщины в кресле, и ждать такого впредь придется всякую минуту.
За тем, ради чего все это делалось, я полез, стоя на месте.
Полез привычно, как лазят в карман за ключом, потому что там всегда лежало и чужое и мое: школа, порядки, имена, зала с колоннами и длинный стол. Лежало там и лицо человека, убившего меня, и знал я его лучше собственного, и вынимал каждую ночь с тех пор, как очнулся в чужом теле, и клал обратно.
Там оказалось пусто, и пусто не так, как бывает пусто спросонок.
— Ярослав. — Она тронула обод, но с места не двинулась.
— Погоди.
Я прошелся по всему, что помнил вчера, и вчерашнее не вернулось ни куском. Не туман, не провал, не темнота — темноту я бы взял руками и разгреб. Место было чистое, гладкое и на ощупь горячее, с твердой кромкой по краю, какая бывает у клейма, и держало оно форму того, что там лежало.
— У меня там выжжено. — Ей одной я это и говорил, потому что больше было некому. — Не забыто. Снято.
— Всеволод?
— Ни строчки. Ни лица.
— Что ты хочешь, чтобы я тебе назвала?
— Ничего. Ты держала имя, а не память, и чужого ты мне не вернешь.
Она пересказывать взятое не стала, и правильно сделала, потому что это ей объяснили раньше, чем мне. Только положила руки на обод и не поехала, а осталась сидеть, и рукав так и остался задран до локтя.
Долг у меня остался весь, до последней копейки, и платить по нему я буду до конца. А того, кому я задолжал, больше нет: на месте прошлой жизни выжжена плешь, и края у нее твердые и гладкие, как у клейма.