Страница 78 из 90
Никифор повел по листу пальцем и стал объяснять Афанасию вполголоса. Ночью у весовой народу стояло меньше, чем днем, и менялись они раньше полуночи, не как при нем. Верхний ряд оказался вовсе не сменами, а фамилиями тех, кто подписывал за смену.
— Иначе было нельзя, — Лидия смотрела на меня прямо. — Почту и переводы вожу по средам. Не приеду — к обеду спросят, чего это стужинские дома сидят.
— Правильно поехала.
— И еще одно, чего вы у меня не спрашивали, — ладони она положила на колени. — У забора заклада я сказала Егору, что за ним придут.
Столешницу я задел, вставая, огарок опрокинулся и покатился, а Мезенцев поймал его в ладонь.
— Кто тебе разрешил?
— Никто.
— Кто рядом стоял?
— Сторож у ворот, глуховатый, да баба с ведрами. Говорила я через щель и вполголоса.
— Что ты ему сказала?
— Что придут свои и чтоб не дергался. Ни ночи, ни имени, ни двери.
— Он тебе поверил?
— Он мне муж, — вышло это у нее без вызова, тем же голосом, каким она докладывала про почту.
— Проболтается — нас там ждать будут, — Афанасий поднял голову от листа. — И ждать будут не у весовой, а под землей.
— Третью зиму он молчит про то, что жена ездит в Гнездо не с пустыми руками, — Лидия глядела на бухту веревки. — Ночь еще помолчит.
Егора Тарусова я не видел ни разу, и счета за него у меня не было никакого. За Севастьяна счет был, и причина была. Чем платить за второго? Ответа у меня не нашлось, а решать надо было сразу. Мезенцев поставил огарок на стол, и я сел.
— Выводим двоих. Егора Тарусова вместе с Севастьяном.
Лидия открыла рот и закрыла, ничего не попросив, потому что просить я ей не дал.
— Двоих ты по воде не вынесешь, — обронила Ольга от лестницы.
— Вынесу не я.
— А кто?
Наверху калитка не скрипнула, а грохнула о столб, и по доскам пошли двое, и один шел тяжело. Сивый спустился первым и придержал за плечо мужика в резиновых сапогах, мокрого по пояс, без шапки, с фонарем на веревке.
— С гнездовской дороги привел, через калитку, — Сивый снял с него фонарь и поставил на стол. — Это Влас, водолив с промывки. Говори, что мне говорил, только не мне, а хозяину.
— Ночную смену согнали наверх и за ворота выставили, всю, — говорил Влас быстро и оглядывался на лестницу. — Насосы стоят с вечера, и пускать их некому. Меня старшой пихнул в спину и велел идти куда хочу, а куда я пойду, у меня там роба и деньги…
— Кто согнал?
— Морозов Ратмир Владимирыч приехал сам, со своими и на машинах. В суд он, видать, не собирается, раз и к конторе не подъехал.
— Ворота на ночь запирают?
— Запирают, и цепь на скобу. Собак прежде спускали во двор, а нынче их увели с ним.
— Кто на весовой остался?
— Стариков оставили да приемщика хромого, — ладонь он вытер о штаны. — Молодых он забрал всех.
Ольга сунула ему кружку, и выпил он ее до дна. Молча он вытер губы рукавицей и поставил кружку на стол.
— Дальше говори.
— У вашей усадьбы, в Стужине, работают с полудня. Крепь бьют по старому отвалу, костры жгут кругом, и круг замкнули еще засветло. Разлом вскрывают нынче ночью.
— Сам видел?
— Из-за отвала видел, как небо над ними красное. Оттуда до усадьбы полем идти всего ничего.
Никифор встал от бочки и заговорил не мне, а Сивому, как говорят с тем, кто не переспросит:
— Пока их насосы качали, вода в нашем ходу стояла по грудь. Встанут на ночь — к свету будет по горло, а по горло там не пройдет никто, ни ты, ни он, ни я.
— Дверь до спуска не трогаем, — Сивый уже разматывал свою веревку. — Потянет из щели, и наверху услышат, что тут дышат.
Ольга сняла с гвоздя ключ и зажала его в кулаке. Афанасий поднял с полу бухту и стал разбирать ее, моего слова не дожидаясь. Сзади скрипнуло колесо, Анастасия развернула кресло к столу, и взвизгнуло оно на всю яму.
— Зови, как условились, и рассвета не жди. Я иду сейчас.