Страница 60 из 90
Силы во мне стояло больше, чем когда-либо, и она не жгла и не рвалась наружу, а лежала спокойно, как лежат в кошельке деньги. Считать надо было не ее, а счета. Зарубок под правым рукавом осталось две, и это я проверил, оттянув холст зубами: брал по мерке, и писать на предплечье было нечего. Небывалым вышло не количество, а то, что жила своя и что за нее не заплатил прииск — ни колодами, ни промывкой, ни людьми.
А цену все равно взяли, и взяли наличными, с меня, и в тот же час. Выходит, счетов у меня не два, а три, и третий самый быстрый: он не пишется и не откладывается, а снимается телом на месте. Сколько же таких глотков во мне есть? Додумать мне не дали, потому что снизу заорал Тишка.
— Прибывает! Снизу прет, у меня по колено уже, а я насос не глушил! Куда мне ее теперь гнать?
Жила пошла вразнос, и слышно ее было даже наверху, через камень: не шум и не гул, а подрагивание в зубах, от какого ноет пломба. Вода из-под плиты шла толчками, в такт подрагиванию, и приступок взяла у меня на глазах.
— Тетрадь неси, спускаемся оба, — и я взялся за веревку.
— Ярослав Дмитрич…
— Оба, Аглая. Ты будешь читать, я класть, а рук я отнимать не стану…
Опустили нас на одной веревке. Аглая встала на приступке, подняла тетрадь к огарку и читала по узлу, дожидаясь, пока я кивну, и голос у нее не сбился, хотя вода взяла ее по бедра. Туго лег на горло первый узел, как ложится ладонь на бьющуюся под кожей жилу. На пятом у меня повело правую руку, и я его переложил, а Аглая, не переспрашивая, прочла строку заново.
Девятый я клал, рук не отнимая, и класть пришлось дольше, чем все восемь вместе.
Жила села разом, как садится под рукой выключенный станок. Подрагивание в зубах кончилось, вода под нами встала и выше не пошла, а на камне, где я держал ладони, осталась темная сетка, вроде следа от печной решетки.
— Стоит, — Прокоп посветил сверху в лаз. — Хозяин, оно стоит!
Сидел я на приступке, пока Аглая дочитывала последнюю писаную страницу, и голос у нее сел, то ли от воды, то ли от огарка в горсти. Глухо отдавало сверху, через камень: Тишка завел движок и гнал воду из ям за оградой.
…резали же Ключников не те одни, чьи имена тут писаны, понеже сами они ремесла нашего не знали вовсе, а водили их на нитях чужие пальцы, и разбирали они ремесло по имени, как разбирают избу по бревну, и было тех пальцев
— Все, — Аглая перевернула лист, другой, третий и повернула тетрадь ко мне. — Тут чисто. И тут чисто…
— А дальше?
— Писано другим числом и с середки другого дела, про сено и про рядчика, и слова этого он не поминает. Будто человек сел и не помнит, на чем встал.
Обрыв этот и был ответом, и понял я его там же, по колено в воде, но вслух не сказал ничего.
Наверх мы выбрались уже в темноте, и была она не та, что под плитой: над отвалом высыпало звезд, а мороз прихватывал рукав к полотну. Тишка глушил насос, Матвей загонял последнюю стойку, а Прокоп ходил с фонарем вдоль отвала и встал.
— Ярослав Дмитрич, а глину-то мы вывалили белую. С гнездовской дороги ее за версту видать, и крепь новую, и насос твой брошенный. Прикрыть, что ли, лапником?
— Не поможет…
Волкова в кресле у забора сидела прямо и молчала, и тулуп на ней был другой, Аглаин. Смотрела она не на отвал и не на лаз, а на мою левую руку, замотанную полотном до плеча, и глаз не отвела, когда я взгляд поймал.
— Аглая, книгу. Пиши нынешним числом, при них четверых, и прочтешь вслух!
Криво пристроив книгу на колене, она обмакнула карандаш в рот, как обмакивала всегда.
— Пиши вынутое. Тетрадь, прошитая в кожу, укладка с родовым железом и огарок. Печать девяти узлов, взятая с бумаги и проверенная на живом. И жила под плитой, своя, отпертая и запертая моей же рукой.
— Пишу…
— Пиши плаченное. Насос приисковый, водоотливной, списан на хозяина, и горючее с ним. Артель, вся до последнего человека, и ушла она по праву, тут я против них ни слова не имею. Десятая часть с вынутого — Матвею Шадрину и Тихону Кожину, по писаному на обороте ведомости.
— А рука? — Тишка выговорил это негромко, себе под нос, но услышали все.
— Рука не пишется, ее никто не считает, кроме меня…
Молча довела она строку и подняла карандаш.
— Пиши, чего под плитой не нашлось, — и я досчитал день до конца, потому что счет без остатка не счет. — Не нашлось денег. Ни рубля, ни серебра, ни камня на продажу, ничем платить по субботам. Артели я не заплачу, вдове не заплачу, насос не верну.
— Дописала!
— И последней строкой пиши: второй половины записи под плитой нет, а без нее я знаю только то, что нас резали, и не знаю чьими пальцами. Зато знаю, чем плачу за силу, и платить этим начну завтра же.