Корни Империи

— С тем же самым, Иван Платонович. Поэтому до новой плавки мне ещё предстоит разговор с её автором.

— И насколько долгий?

— Это будет зависеть от того, насколько сильно он успел привязаться к очередной неудаче.

Иван Платонович хотел начать с подписи. Сказать про уголь, перевозки, отношения в другие ведомства, про то, сколько раз его канцелярия вытаскивала эту работу из мелких служебных ям. Всё это было правдой, но сейчас прозвучало бы счётом, предъявленным после ссоры, а Обручев терпеть не мог плохих счетов.

— Знаете, что меня во всём этом занимает, Пётр Алексеевич? Вы заранее подумали о металле. Подумали, что однажды его потребуют предъявить. Даже о Бекетове подумали, который, судя по всему, охотно отправил бы хороший результат обратно в печь только за то, что тот недостаточно интересен. А о том, через чью канцелярию придут спрашивать, — нет.

— Нет. Не подумал.

Обручев приготовился спорить. Спорить оказалось не с чем.

— Я рассчитывал, что первый такой вопрос придёт обычным путём через Егора Дмитриевича. Ракитин предпочёл частный визит к вам, а этого я не предусмотрел.

— Он выбрал правильный путь, — заметил Иван Платонович. — Пришёл к человеку, через которого четырнадцать месяцев проходят бумаги по этому делу. Я на его месте сделал бы то же самое. Как, полагаю, и вы.

— Скорее всего.

— Вот теперь вы снова начинаете меня раздражать.

— Почему?

— Потому что полковник Ракитин сегодня тоже оказался прав. Вы оба удивительно разумные люди, Пётр Алексеевич. Только между двумя вашими разумными решениями почему-то оказался я.

На этот раз Кавелин не улыбнулся.

— Иван Платонович, я действительно поставил вас в положение, в котором вы не должны были оказаться.

Обручев ждал привычного «однако», ссылки на обстоятельства, уточнения, которое отнимет половину признания. Продолжения не последовало.

— Вот это я и хотел услышать с той минуты, как вошёл.

— Иван Платонович, в Корпус я поеду сегодня. Нужно поднять записи по этой плавке.

Обручев представил Александра Павловича, которому сообщают, что одна из его неудач внезапно понадобилась артиллерии, и впервые за весь день испытал к Ракитину почти дружеское сочувствие.

— Вы сами будете объяснять ему, что его неудача внезапно понадобилась артиллерии?

— Придётся.

— Тогда бумаги пришлите уже после того, как Бекетов закончит объяснять вам, почему государство губит науку.

— Обычно он начинает с науки, затем переходит к государству, а заканчивает лично мной. Последовательность меняется редко.

— Удобный человек. Хотя бы заранее известно, в чём виноват. Оставьте металл пока у себя. Как соберёте остальные материалы, передадите всё вместе. Мне нужен комплект, который можно положить перед Ракитиным без дополнительных объяснений.

— Думаю, понадобится пара дней.

— Семь дней у нас есть, — напомнил Обручев. — Я сегодня успел проникнуться уважением к этому числу и намерен истратить его разумно.

Иван Платонович взял со стола ракитинскую выписку.

— Всего доброго, Пётр Алексеевич.

Он вышел прежде, чем Кавелин успел ответить. В наружной комнате дежурный чиновник поднялся из-за стола быстрее необходимого.

Видимо, последние четверть часа он провёл в особом состоянии канцелярского любопытства, когда служащий ничего не слышал, ничего не видел и потому знает почти всё. На этот раз Обручев ответил на поклон и вернулся к себе уже обычным шагом.

Вернувшись в кабинет, Иван Платонович положил ракитинскую выписку на зелёное сукно и заметил карандаш, брошенный перед уходом поперёк письменного прибора. Он уложил карандаш в привычный паз точно по краю. Потом поправил ещё на волос, хотя необходимости в этом уже не было.

Только после этого потянулся к следующей бумаге.

Петербург, вечер того же дня.

Кавелин выехал на Васильевский остров, когда февральский день уже начал сдавать город сумеркам. Над Невой ещё держалась бледная полоса света, холодная и плоская. Снег на набережной отливал сизым, колеи темнели, а окна первых этажей загорались одно за другим, опережая фонари. Фёдор берёг лошадь на поворотах, полозья возка сухо шуршали по утрамбованному снегу.

Пётр Алексеевич придерживал портфель на колене. Разговор с Обручевым закончился лучше, чем начинался. Иван Платонович умел возвращаться к делу даже после того, как дело наступало ему на горло. Кавелин ценил в людях такую способность и сегодня запоздало вспомнил, что ценность вовсе не освобождает от обязанности обращаться с нею осторожно.

Кавелин забрал образец скорее из привычки не выбрасывать полезное, чем ради готового плана. Сегодня план пришёл за ним сам, в мундире полковника артиллерии. Он усмехнулся и сразу вспомнил лицо Обручева. Улыбаться, пожалуй, действительно не следовало.

Фёдор свернул к Горному корпусу. Кавелин потянулся к застёжке портфеля, мысленно переходя к предстоящему разговору с Бекетовым.

Александр Павлович наверняка объявит повторение старой плавки бессмысленной тратой угля, затем докажет это четырьмя способами и в конце всё-таки согласится, если правильно выбрать момент между третьим и четвёртым доказательством.

Лошадь вдруг сбилась с ровного хода. Фёдор натянул вожжи.

— Тише, тише…

Возок пошёл тише, и Кавелин оторвался от портфеля. У ворот Корпуса, где в этот час обычно оставались часовой да несколько запоздавших воспитанников, теперь теснились кадеты и мастеровые.

Двое солдат раздвигали людей, освобождая проезд, через улицу один за другим бежали с вёдрами; вода выплёскивалась на утоптанный снег и сразу темнела на нём. Между спинами мелькнула мокрая лошадиная шея, затем показался край пожарной повозки.

Лошадь в упряжи беспокойно била копытом, мотая мокрой от пены мордой; пар от неё шёл гуще, чем от людей. Возле пожарной трубы четверо в мокрых шинелях мерно налегали на длинные рукояти насоса, ещё двое удерживали тяжёлый кожаный рукав, который дёргался при каждом толчке воды. У бочки черпали вёдрами, торопливо плескали мимо, и снег под ногами уже успел превратиться в неровный серый лёд.

Кавелин открыл дверцу прежде, чем возок остановился.

— Что там?

Фёдор встал на козлах, вытянул шею.

— Дым, Пётр Алексеевич! Со двора!