Страница 53 из 119
Вернье вернулся к рассказу Дюфура. Редкий и дорогой металл поставили именно туда, где обычная сталь понемногу выгорала; при этом английский мастер умел делать такие детали одинаковыми и пригодными для оружейной работы. Для простой оружейной диковинки совпадений набиралось многовато.
Вернье тридцать лет жил комиссиями и знал этот род молчания лучше многого другого: так молчат не о пустяках, так молчат о деньгах, и о деньгах больших. А всё, что стоит больших денег и притом стреляет, рассудил он, пододвигая лист, заслуживает хотя бы короткой приписки в донесении. Хотя бы для того, чтобы там, на другом конце, кто-нибудь, кому виднее, решил, что это мусор, и вычеркнул. Вычёркивать должен покупатель, а дело лавки — выставить товар на прилавок.
И он дописал, внизу листа, ровным почерком, отделив от военного чертой:
«К сему присовокупляю. В одном английском пистолете дорогой работы обнаружена при затравочном отверстии вставка из белого металла, называемого платиною. По словам здешнего оружейного мастера, металл сей переносит пороховой огонь и разгар значительно лучше железа.
Сырая платина происходит преимущественно из золотых промывок испанской Америки. Обработка её известна и во Франции, однако английская выделка, по мнению мастера, отличается постоянством и пригодна для оружейной работы.
Сказывают, ковкий металл поступает лондонским мастерам от одного учёного, способ же приготовления сохраняется в тайне».
Вернье перечитал написанное, посыпал бумагу песком и спустя несколько мгновений стряхнул его обратно в песочницу. Основную часть листа занимали магазины, полки, назначения и слухи из военного ведомства. Всё то, ради чего подобные сведения обычно и уходили на восток.
Приписка о белом металле теснилась внизу, отделённая чертой от остального текста. По сравнению со всем, что стояло выше, она выглядела почти посторонней. Огюст ещё раз пробежал приписку глазами: английский пистолет, платиновая вставка, неизвестный лондонский мастер. Ничего, что требовало бы от него дальнейших действий. Он сложил лист и убрал его до отправки.
Из всего написанного за вечер именно приписку о белом металле Вернье считал наименее существенной.
Париж, министерство полиции, те же недели.
Дезорм сводил донесения. В этом и состояла почти вся его служба. Молодые чиновники министерства предпочитали наблюдение, переодевания и задержания. Дезорм предпочитал стол, на котором можно было положить рядом две бумаги и проверить, совпадают ли имена, адреса и суммы.
После Лейпцига работы прибавилось. На антресоли несли донесения о разговорах, иностранцах, дезертирах, подозрительных письмах и переводах денег.
Прошлой зимой, разбирая остатки дела Мишеля, Дезорм заметил то, чем следствие почти не занималось: посредников. Мишеля казнили, русский полковник уехал, несколько служащих прошли по делу. А дорога, которой сведения уходили дальше, осталась обозначена одной строкой: «через неустановленных посредников».
Следствие торопилось к приговору, и формулировки «через неустановленных посредников» тогда оказалось достаточно. Дезорм завёл отдельную папку и стал складывать туда всё, что касалось дороги за пределами военного ведомства.
За полтора года само пришло одиннадцать листов, и нынче утром явился двенадцатый. Дезорм разложил их на столе, от чернильницы до края, и принялся читать не лист за листом, а лист против листа.
Вот выписка из реестра менялы с улицы Вивьен: в феврале двенадцатого года и затем в марте нынешнего некое частное лицо меняло векселя на предъявителя женевского происхождения. Суммы были умеренные, но одинаковые до су. Дезорм отметил это отдельно: так выглядел не случайный обмен, а регулярный платёж.
Вот донесение о закрывшейся в двенадцатом году переплётной мастерской на улице Паршменри, близ Сен-Северена: хозяин отбыл в Лион, к брату. Запрошенный по случаю лионский комиссариат ответил лишь через полгода, со свойственной провинции неторопливостью: человек такого имени патента в Лионе не выправлял, а брата его там отыскать не удалось.
Вот показание отставного полицейского осведомителя, пересказанное с чужих слов и оттого дважды подозрительное, но занятное. В оны годы русское посольство получало часть частной почты «через торговых людей правого берега, из коих один держал комиссионную контору».
Вот лист из давнего дела о контрабандной пересылке в Митаву, кончившегося ничем: задержанный возчик показал, что тюк принял «в конторе, где берутся за всякую пересылку и ведут книгу строго», названия же вспомнить не мог. Вот, вот и вот — ещё семь листов, каждый порознь стоивший меньше бумаги, на которой был писан.
Двенадцатым утром легла выписка из ведомости комиссионных контор, имевших постоянные сношения с заграничными торговыми домами. Среди прочих значился Огюст Вернье, шестидесяти одного года, улица дю-Май. Патент исправен. Контора действует шестнадцать лет. Корреспонденты в Женеве, Франкфурте и Гамбурге.
В приложенной копии старой квартальной проверки Дезорм нашёл ещё одну строку: в марте двенадцатого года комиссионеру отдельно задавали вопрос о корреспондентах за Рейном.
Само по себе — ничего. Комиссионер вправе иметь корреспондентов в Женеве, Франкфурте и Гамбурге; ради таких сношений он, в конце концов, и держит контору.
Улица Дю-Май уже встречалась ему в этой папке. Дважды. Контора, «где ведут книгу строго», по приметам возчика стояла в той стороне. И меняла с улицы Вивьен — в десяти минутах ходу.
Он вернулся к столу, передвинул листы, выстраивая их по-новому. Когда все двенадцать листов оказались на одном столе, Вернье впервые появился сразу в нескольких местах дела. Для ареста этого было мало. Даже для обыска пока мало. Зато оснований проверить Вернье хватало. Дезорм начал с трёх запросов. Он никого не послал ломать двери. Придвинул три чистых листа, обмакнул перо и вывел наверху каждого адрес.
В управление прямых налогов — о патенте Вернье и всех переменах по нему за десять лет. Квартальному комиссару — о ежегодных проверках означенной конторы, с приложением записей. На почтамт — о заграничной корреспонденции конторы за последние два года, буде таковая проходила регистрацию.