Корни Империи

Знал ли Гарнье, что лежит между страницами, или просто передавал книги дальше, Мишель никогда не спрашивал. Ему вполне хватало того, что переплётчик исправно принимал один том и возвращал другой. Мишель расплатился за переплёт по прейскуранту, до сантима, подхватил завёрнутого в бумагу Плутарха и вышел. Колокольчик звякнул вслед.

Дома Мишель первым делом растопил печь. Новые поленья были сыры по краям и шипели, прежде чем заняться. Он подождал, пока пламя перестанет чадить, снял сюртук и только тогда развернул Плутарха.

Новый переплёт приятно тяжелел в руках. Мишель провёл большим пальцем по ровному корешку, затем отогнул край форзаца. Под ним лежали несколько сложенных банковских билетов, он пересчитал и отправил их в шкатулку.

Там уже лежали бумаги на маленький дом в Пасси, с садом и грушевым деревом, который он присмотрел ещё осенью и на который, по его расчётам, оставалось собирать года полтора. В Пасси он намеревался выйти в отставку, разбить грядки и никогда более не видеть ни одной ведомости; впрочем, последнему пункту он сам верил не вполне.

Потом он поужинал хлебом и вчерашним супом, придвинул свечу и до десяти часов читал Плутарха — жизнеописание Катона.

Катон нравился ему давно: любил порядок, счёт, государственную бережливость и относился к чужой небрежности почти как к общественному преступлению.

По мнению Мишеля, для человека, прожившего две тысячи лет назад, это было весьма здраво.

Париж, ноябрь 1811 года.

Полковник Александр Иванович Чернышёв возвращался с бала у княгини Боргезе в пятом часу утра. В карете ещё держались табак, свечной воск и духи; на правой перчатке белел след пудры, оставленный чьим-то плечом во время последнего танца.

В Париже Чернышёва знали молодым, удачливым, прекрасно одетым, хорошим стрелком и ещё лучшим танцором. Его это вполне устраивало.

Нынешний бал окупился ещё до полуночи. За ужином один из генералов интендантского ведомства, разогретый шампанским и соседством хорошенькой женщины, минут десять жаловался Александру Ивановичу на свою службу. К весне ему велено устроить провиантские магазины по всей линии Одера; подрядчики воруют, фуры запаздывают, а овса требуется столько, что, по словам генерала, его не съест и вся кавалерия Мюрата.

Александр Иванович сочувствовал, подливал и в нужных местах смеялся. Когда генерал в третий раз помянул подрядчиков, Чернышёв заметил, что французская армия, вероятно, сумеет дойти куда угодно, если прежде сумеет пережить собственных поставщиков. Генерал рассмеялся и вспомнил ещё о двух складах.

К утру Чернышёв удержал из разговора главное: весной на Одере понадобятся новые магазины, фуры и много овса. Пока это значило немного. Значение появится, если другие сведения укажут туда же.

Захар открыл ему прежде, чем Чернышёв успел позвонить. Денщик принял плащ, шляпу и перчатки.

— Приходил книжник, ваше высокоблагородие.

Александр Иванович, уже повернувшийся к лестнице, остановился.

— Сам?

— Сам. Через чёрный ход. Оставил, что обещал.

— Кто видел?

— Кухонного мальчишку услал за углём прежде, чем впустил.

Чернышёв кивнул.

— Кофе. И никого до восьми.

В кабинете он сам задёрнул портьеры, хотя окна выходили в глухой сад. Снял мундир, расстегнул тугой ворот рубахи. На шее осталась красная полоса. Александр Иванович растёр её двумя пальцами, надел халат и подошёл к столу.

Под бюваром лежал плоский пакет в вощёной бумаге. Чернышёв разрезал обёртку. Внутри оказались три серых листа, исписанных мелким, ровным, почти лишённым нажима почерком, который он узнал бы из тысячи, хотя ни разу в жизни не видел человека, водившего этим пером.

Чернышёв разложил листы и достал из запертой шкатулки прежнюю сводку, двухнедельной давности. Новые сведения он всегда читал рядом с предыдущими. Отдельный лист показывал расположение армии; сравнение двух листов показывало, куда она движется.

Майнц сменился Магдебургом, почти на триста вёрст восточнее. Везельское соединение получило третий батальон, ещё пятьсот штыков за две недели, стало быть, пришло пополнение из депо.

Вот кавалерийская дивизия в Ганновере: люди те же, а конский состав вырос на четыре сотни. Зимой такое пополнение делали не для красоты, а перед кампанией, в которой предстояло много двигаться.

Вот артиллерийский парк, значившийся в Меце, — переписан в Позен. Он отыскал глазами на карте, висевшей в простенке, эту точку. От Позена до русской границы ближе, чем от Парижа до Лиона. И сюда же, в ту же строку умственной таблицы, легли давешние магазины на Одере — овёс, фуры, вороватые подрядчики.

Пьяный генерал за ужином и трезвый письмоводитель на серых листах, не подозревая друг о друге, показывали одно.

Каждую из этих перемен отдельно можно было объяснить обычной службой: пополнением, закупкой лошадей, передвижением артиллерии. Но слишком многие изменения за последние две недели вели на восток. А теперь к ним добавлялись склады на Одере. Чернышёв откинулся в кресле. Оставалось понять, когда начнётся движение.

Третьего дня он обедал в Тюильри. Такие обеды составляли особую статью его парижской жизни, пожалуй, самую странную. Наполеон к нему благоволил. Сажал рядом, расспрашивал о Петербурге, вспоминал Тильзит и Эрфурт, шутил. Иногда становился прост и почти домашен, и Александр Иванович, оставаясь честным перед собой хотя бы в утренние часы, признавал: это действовало и на него.

Труднее всего в его ремесле было не притворяться очарованным, а не быть им. За грушами и кофе император вскользь посетовал, что Россия дурно исполняет условия континентальной торговли, пропускает суда под нейтральными флагами и что друзьям следовало бы быть внимательнее друг к другу. Сказано было легко, почти доброжелательно. Чернышёв ответил в том же тоне и запомнил каждое слово.

Он придвинул чистый лист и свёл перемены в несколько строк: части, новые батальоны, лошади, артиллерийские парки, магазины на Одере. Вывода писать не стал. В Петербурге имелись люди, которым по должности полагалось делать выводы; его дело состояло в другом — доставить факты прежде, чем они успеют устареть.

За окном, за портьерами, начинало сереть. Захар неслышно внёс кофе и так же неслышно исчез. В восьмом часу в дверь с чёрного хода стукнули условным стуком — два и один, — и Захар впустил человека, которого в доме звали книжником, хотя книг он не читал отродясь.