Вектор силы

Глава 21. В тени Великих

Напольные часы в углу Оливкового кабинета мерно тикали. Их латунный маятник качался в такт пульсации крупного силового кристалла Лазури, упрятанного в деревянное нутро корпуса. Невидимый щит блокировал любые радиосигналы, прослушку и попытки заглянуть сюда чужим разумом. За высокими арочными окнами раскинулся безмятежный Кремль. Но внутри кабинета зрела буря.

— Ваше Императорское Величество, положение критическое. Политический и экономический урон не поддается исчислению, — Граф Апраксин судорожно промакивал шею шелковым платком, склонив голову перед Государем. — Биржи открылись десять минут назад — индексы столичных родов летят в бездну. На Пресненском проспекте бунтует чернь, а у нас закрытие финансового квартала. Убытки…

— Довольно о копейках, граф! — Цесаревич Николай Алексеевич резко перебил управителя, нарушая чиновничий регламент, но сохраняя ледяной тон высшей крови. Наследник навис над столом, уперевшись в зеленое сукно тяжелыми кулаками. Его франтовато завитые усы дернулись, а белый шрам, рассекающий правую бровь, налился угрожающим багровым цветом. — Государь, нам объявили войну. Прямо в сердце империи, в нашем родовом домене. Прошу вашего соизволения на ввод трех гвардейских полков. Я лично возглавлю зачистку. Бунтовщики должны кровью смыть это оскорбление короны.

— Ваше Императорское Высочество, при всем уважении, танки на улицах — это расписка в собственной беспомощности, — аккуратно проговорил Аристарх Валерианович. — Или вы намерены выжигать проспекты ментальным штормом? Военное положение — это крайность, расписывающая наш страх. В Академии также случилось ЧП. Это системный провал Тайной Канцелярии, а не повод ломать гусеницами столичный асфальт.

— Мой провал, Аристарх Валерианович? — голос графа Орлова прозвучал как удар ледяного топора. — Я считал, что вы достаточно компетентны, чтобы не брать на службу террористов.

— Ваше сиятельство, вы забываетесь! — Апраксин подался вперед. — Граф Разумовский — ветеран трех войн! И именно ваши провалы в устранении лидеров движения ведут к таким последствиям! Как вы объясните багровое клеймо на каждом экране Москвы, Орлов? Это подрыв устоев!

— Подрыв устоев — это когда управитель губернии паникует из-за цифр, пока империю качает, — отрезал Николай, заставив Апраксина сглотнуть. — Орлов прав в одном — мы проявили слабость. Государь, я прошу приказа. Иван Грозный и за меньшее на кол сажал. Мы должны…

— Эпоха Ивана Грозного прошла. — парировал Орлов, не дав Николаю развить мысль. И пусть это было произнесено без вызова, однако, Орлов не занимал бы свой пост, если бы не предвидел последствий.

Николай осекся. В кабинете воцарилась звенящая тишина. Наследник медленно повернулся к Орлову.

В этом неторопливом, выверенном развороте корпуса было что-то жуткое, гипнотическое — так подкрадывается леопард, выслеживающий жертву в высокой траве. За этой обманчивой медлительностью проглядывала колоссальная, пружинная сила, готовая распрямиться в мгновенном, смертоносном броске. По нему было чётко видно, как он закипал: ритмично раздувались ноздри, на висках и крепкой шее набухали сизые жилы.

В гневе наследник престола был воистину страшен. На войне Николай не знал компромиссов — все возникающие узлы он разрубал наотмашь, безжалостно заливая поля сражений кровью. О его бесчеловечной ярости, непреклонности и готовности идти напролом складывали легенды. Солдаты знали, что Цесаревич без колебаний бросит полки в самый ад, но сам пойдет в первой шеренге, не щадя ни себя, ни подчиненных.

И сейчас этот сокрушительный катарсис войны готов был обрушиться прямо в Оливковом кабинете.

Никто не смел прерывать Цесаревича на полуслове.

— Да как ты смеешь? — тихо, с угрожающей хрипотцой протянул Николай. — Орлов, пока ты ищешь ниточки и играешь в аналитику, столица пылает. Власть — это сила! Власть — это когда бунтовщик видит гвардейца и ссытся в штаны от одного вида мундира!

— Настоящая власть не орёт на площади и не размахивает железками без ума, Николай Алексеевич. Настоящая власть делает так, чтобы враг исчезал до того, как успеет обнажить клинок, — Орлов смотрел на Николая так, словно перед ним стоял не разъярённый двухметровый исполин, а лишь очередной порыв осеннего ветра. Ни один мускул на лице графа не дрогнул. Орлов слишком часто вглядывался в бездну, чтобы бояться чужого гнева. Пусть даже это гнев наследника.

Усы Николая дёрнулись, а в глазах вспыхнул азарт хищника, наткнувшегося на хитрую жертву. Цесаревич встал к Орлову почти вплотную и буквально прожигал его взглядом.

— Ты называешь мою гвардию бесполезной железякой?

— Я считаю, Ваше Высочество, что тысяча ваших солдат бесполезна против идеи, брошенной в нищую толпу, — Орлов не отступил ни на вершок. Он смотрел прямо в налитые кровью глаза наследника. — Вы хотите выжечь проспекты, чтобы заставить их бояться. Но страх рождает неподчинение. Страх рождает бешенство. Вы привезёте а город танки, а получите бунт, который не остановит ни один ваш полк. Империей нельзя управлять как штурмовым батальоном.

— Не учи меня управлять тем, что завтра станет моим! — рявкнул Николай, и его баритон загудел в высоких сводах. — А может хватит тебе прятаться за бумажками, Орлов? Пойдём во двор. Прямо сейчас. Без титулов. Два клинка. Посмотрим, спасёт ли тебя твой острый язык, когда я буду спускать с тебя шкуру!

Апраксин тихо охнул. Вызов Цесаревича на дуэль прямо в присутствии Государя казался чистейшим безумием.

Аристарх Валерианович же наблюдал за беседой как опытный гроссмейстер. Он распознал игру Орлова, но не понимал до конца, к чему ведёт граф.

Орлов лишь склонил голову — с безупречной вежливостью человека, для которого смерть давно стала привычной работой.

— Почту за честь, Ваше Императорское Высочество.

Николай ждал чего угодно: что Орлов начнёт лебезить, сошлётся на устав, судорожно бросит взгляд на Государя, ища защиты у трона, или замямлит о субординации и высшей государственной целесообразности. Николай привык к этой реактивной чехарде паркетных чиновников. В его мире люди, обвешанные орденами и бумажками, при виде обнажённого металла превращались в слизней. Они умели судить, распоряжаться чужими судьбами из кабинетов, но мгновенно теряли костную структуру, едва запахнет жареным.

Но готовность главы Канцелярии без раздумий встать под сталь… Она подействовала как холодный, резкий удар под дых.