Захватить живой

— Был. Пойти по короткому.

— И потерять людей.

— Возможно.

Она усмехнулась. — Савельев заразил всех этим словом.

— Полезное слово.

— Ненавижу.

Громов подошёл ближе. — Я стоял над картой и хотел отправить Колесова прямо за тобой. Очень хотел. Потом представил, как люди снова входят туда, где немцы уже один раз закрыли выходы, и понял, что если сделаю это только потому, что там ты, потом сам себе не прощу.

Александра слушала, не двигаясь. Он редко говорил о собственном страхе настолько прямо. Обычно чувства существовали между замечаниями о маршруте, ранении или погоде, и оба считали это достаточным.

— Спасибо, — сказала она после паузы.

— За то, что не пришёл быстрее?

— За то, что не пришёл глупее.

Громов улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. — Это был отвратительный день.

— У меня тоже не лучший.

— Я представлял тебя у Вайса и каждый раз думал, что именно он уже успел понять.

— Почти всё, кроме главного.

— А главное ты сама знаешь?

Она посмотрела на него и тихо рассмеялась. — Очень смешно.

Громов сделал ещё один шаг. Теперь между ними оставалось совсем немного. — Я не шутил.

— Знаю.

Он коснулся её руки, лежавшей на винтовке, и пальцы Александры сами разжались. Оружие осталось на столе. В прошлый раз, ещё после первой книги, они поцеловались почти случайно, на фоне ранения, усталости и ощущения, что завтра всё может закончиться. Потом оба долго делали вид, что тот поцелуй ничего не определил. Во второй книге стало ещё сложнее: Громов знал про сорок один год, другой город, квартиру, машину и кофе из автомата, но знание не отвечало на простой вопрос — кто именно стоит перед ним сейчас и имеет ли она право строить что-то в теле женщины, которой больше нет.

Александра первой нарушила расстояние. Она коснулась лбом его плеча, словно устала держать голову, и несколько секунд просто стояла так. Громов обнял её осторожно, не сжимая ушибленную кисть. Никакого громкого признания не требовалось. Само движение уже было признанием, потому что никто больше не мог списать его на случайность или благодарность после боя.

— Я не знаю, что будет после войны, — сказала Александра ему в гимнастёрку. Голос получился глухим, и ей пришлось поднять голову. — Даже не знаю, будет ли для меня это «после». Может, однажды проснусь обратно. Может, Лидия вернётся. Может, ничего из этого не произойдёт.

— Я тоже не знаю, что будет после войны, — ответил Громов. Он провёл пальцами по её волосам у виска, где рыжая прядь выбилась из-под шапки. — И до тебя, если честно, не особенно рассчитывал на гарантии.

— Удобно.

— Война вообще многое упрощает.

— Не всё.

— Не всё.

Александра посмотрела ему в лицо. — Тогда давай хотя бы перестанем делать вид, что мы просто два человека, которые иногда случайно целуются после сложных операций.

Громов чуть улыбнулся. — Я давно не делаю.

— А я делала.

— Заметно.

— Ненавижу тебя.

— Это тоже заметно.

Она поцеловала его сама. Не торопливо и не как человек, который боится, что через секунду кто-то войдёт. Громов ответил так же спокойно, и именно это оказалось важнее всего. Между ними не возникло обещания будущего, которого никто не мог дать, но исчезла последняя удобная ложь о том, что происходящее можно отложить на потом. Когда они отстранились, Александра ещё некоторое время держалась за его рукав, а потом сказала с привычной насмешкой, пытаясь вернуть дыхание: — Если теперь Савельев появится из-за угла, я всё-таки застрелю его из собственной, официально возвращённой винтовки.

— Он, скорее всего, уже записал.

— Тогда точно застрелю.

Громов рассмеялся. И этот смех неожиданно сделал вечер нормальным, насколько вообще мог быть нормальным вечер января 1942 года.

Следующие два дня Павел почти не говорил с дочерью о том, что заметил. Его готовили к отправке в тыл вместе с другими освобождёнными гражданскими, потому что оставлять пожилого лесника при передовых частях никто не собирался, как бы полезны ни были его знания дорог. До отъезда он помогал разведчикам уточнять карты, показывал старые зимники и спорил с Кругловым о том, где после февральских снегов обычно переметает просеки. Александра видела его несколько раз в день, иногда они ели за одним столом, иногда Павел появлялся во дворе, когда она чистила оружие или разговаривала с Надей. Всё это были обычные сцены, и именно они, кажется, убедили старика сильнее немецкого допроса.

Он видел, как Александра завязывает синий шарф узлом спереди, потом вспоминает его замечание и раздражённо переставляет набок. Видел, как она безошибочно узнаёт старое название ручья, которого нет на карте, и через минуту не понимает, о каком соседе Ковальчуке он говорит. Один раз Павел спросил, помнит ли она корову Бурёнку, которая боднула Лидию в двенадцать лет; Александра долго пыталась вызвать хоть что-нибудь и в итоге призналась, что никакой коровы в голове нет. Зато, когда старик пожаловался на плохо затянутый ружейный ремень у одного разведчика, она машинально показала пальцами тот самый старый узел, которому Павел учил дочь в детстве. Память существовала. Просто жила по собственным правилам и выбирала, что вернуть, совершенно не интересуясь человеческим представлением о важности.

Больше всего Павла беспокоила не забывчивость. Изменился возраст, которого не было видно на лице. Лидии было двадцать пять, и старик помнил её взрослой женщиной, учительницей, человеком, успевшим прожить собственную жизнь. Но женщина перед ним говорила и молчала иначе. Иногда смотрела на молодых бойцов почти по-матерински, хотя была старше некоторых всего на несколько лет. Разговаривая с Надей, не изображала старшую подругу — действительно относилась к ней как человек, несущий ответственность за обучение. С Громовым держалась на равных, без той едва заметной девичьей осторожности, которую Павел прежде замечал у дочери рядом с понравившимися мужчинами. Даже врала иначе. Лидия, когда пыталась скрыть что-нибудь от отца, начинала слишком подробно объяснять и путалась в собственных деталях. Александра замолкала, выбирала одну часть правды и ставила её перед человеком как стену.