Захватить живой

Глава 8.

К полуночи лесозаготовительная станция окончательно перестала притворяться местом, где собираются провести ночь. Днём немцы ещё топили барачную печь, сушили возле неё рукавицы, ругались из-за застрявшей на зимнике машины и позволяли себе сидеть возле полевой кухни с жестяными кружками, но после наступления темноты вся эта обманчивая размеренность исчезла. Во дворе без конца хлопали двери, солдаты вытаскивали из конторы ящики и папки, возле западных ворот уже стояли запряжённые сани, а исправный грузовик то заводили, то глушили, словно водитель никак не мог решить, стоит ли тратить горючее сейчас или лучше дождаться окончательного приказа. Из трубы пилорамы шёл тонкий дым, над складами горели два керосиновых фонаря, и при их свете снег казался не белым, а грязно-жёлтым, испещрённым отпечатками сапог, колеями и тёмными пятнами пролитого топлива. Сама станция была невелика: контора, длинный рабочий барак, пилорама, два склада, несколько сараев и старая ограда, которую прежние хозяева ставили от скота, а не от вооружённых людей. В другом месте подобное хозяйство можно было бы захватить десятком решительных солдат, но здесь вокруг лежал лес, а за каждой чёрной стеной начинался ещё один путь для отхода, скрытого поста или чужого выстрела.

Александра знала устройство станции уже почти наизусть. За несколько часов, проведённых в бараке, она научилась различать охранников по шагам, поняла, что у восточных ворот обычно стоит один человек, а второй большую часть времени греется возле склада, запомнила, в каком окне конторы чаще всего появляется Вайс и сколько секунд проходит между открывшейся наружной дверью и появлением переводчика. Всё это происходило само собой, без отдельного усилия, и именно на такие мелочи Павел теперь смотрел с особенным вниманием. Он сидел на соседних нарах, грея связанные руки под мышками, и время от времени замечал, куда поворачивается дочь, хотя делал вид, будто занят собственными замёрзшими пальцами. Александра знала этот взгляд. Не немецкое холодное наблюдение Вайса, где всякая реакция становилась ещё одной строкой в блокноте, а куда более неприятное отцовское узнавание, постепенно упиравшееся в пределы собственной памяти. Лидия могла потерять имена, забыть школьные годы и не вспомнить тётю Машу; значительно труднее было объяснить, почему она считала охранников, отмечала углы прострела и всякий раз, услышав во дворе новые шаги, сперва смотрела на выходы и только потом на человека.

— Ты опять считаешь, — негромко сказал Павел, не поворачивая головы. Он сидел, вытянув вперёд ноги в тяжёлых сапогах, и говорил так тихо, что пожилая женщина на соседних нарах продолжала дремать, прижав платок к щеке. — Сколько их там теперь, двадцать три или двадцать четыре?

Александра покосилась на отца и с некоторым раздражением ответила: — Двадцать два точно видела. Ещё трое могут быть внутри конторы или у западной дороги, поэтому от двадцати двух до двадцати пяти, если тебе так хочется знать, — она слегка повела связанными запястьями, стараясь удобнее устроить между ладонями короткий ржавый гвоздь, найденный Семёном под досками нар. — И хватит смотреть на меня так, будто я неправильно ем ложкой.

Павел усмехнулся, провёл языком по сухим губам и только тогда перевёл взгляд на неё. — Ложку ты как раз держишь нормально, тут немцы ничего не испортили. А вот людей раньше не считала всякий раз, когда входила в комнату, — спокойно произнёс он, после чего едва заметно кивнул на гвоздь. — Верёвка поддаётся или только руки себе распарываешь?

— Поддаётся, — сказала Александра, вновь принимаясь тереть волокна у самого узла. Верёвка была не особенно толстой, но за день успела натянуться, а тупой гвоздь скорее мял её, чем резал; на большом пальце уже выступила кровь, смешиваясь с ржавчиной. — Если ничего не изменится, к утру я либо освобожусь, либо заболею столбняком, а немцы получат ещё одну медицинскую загадку в дополнение ко всем остальным.

— Не болтай про болезни, — недовольно бросил Павел. Он придвинулся ближе, прикрывая её руки полой собственного полушубка от возможного взгляда через окно в двери, и продолжил уже серьёзнее: — Самим отсюда не уйти. Даже если развяжешься, во дворе посты, за оградой тоже люди. С юга есть канава, я тебе говорил, но до неё сперва надо добраться.

Александра кивнула. О старой водоотводной канаве Павел рассказал ещё вечером. Когда-то её прокопали вдоль южной стены, чтобы весенняя вода от пилорамы не затапливала рабочий двор, а потом часть ограды просела вместе с землёй. Под двумя нижними досками оставалось пространство, через которое взрослый человек мог протиснуться, если не боялся ободрать спину и набрать снега за воротник. Проблема заключалась в расстоянии от барака до стены: около тридцати метров открытого двора, где ночью горел фонарь, а возле южного склада время от времени проходил часовой. Выбраться вдвоём при удаче ещё можно было. Вывести пожилую женщину, Семёна, двух задержанных за помощь партизанам и молодого паренька означало превратить тихий побег в медленное шествие прямо под немецкими автоматами. Павел понимал это не хуже Александры и потому не предлагал красивых подвигов; его канава пока оставалась не путём спасения, а возможностью, для которой требовалось ещё одно событие снаружи.

Событие это приближалось через зимний лес, но Александра не могла знать, насколько близко. Пять царапин на берёзе были последним знаком, который она рискнула оставить после того, как Вайс почти заинтересовался предыдущими следами. После этого охрана стала смотреть внимательнее, а майор дважды велел одному и тому же солдату идти рядом с ней во время переноски ящиков. Александра не знала, нашла ли Надя изменённый знак, поняла ли две лишние линии и вообще дошла ли группа до станции. Оставалось надеяться на вещь, которую сама она терпеть не могла: на то, что другие люди примут правильные решения без её участия. Вторая книга учила этому долго и болезненно, но экзамен всё равно оказался мерзким — особенно теперь, когда от ответа зависела собственная шкура.