Отвернись!

19 Демьян

Парни ее о чем-то спрашивают, перебивая друг друга. Она вздрагивает от каждого громкого слова, ее пальцы судорожно сминают край толстовки. Она до крови кусает губы, а через секунду облизывает их.

Наблюдаю, как она держится. Она почти на грани обморока, но отвечает. Не путается в показаниях, не истерит. В ней есть стержень, о котором она сама еще не подозревает.

Из ее сбивчивых слов постепенно вырисовывается картина: Серый готовил подставу. Должен был быть «свой» свидетель, который опознает меня без запинки. Но он не явился. Или что-то пошло не так. А Майя просто влетела в этот сценарий со своей близорукостью и кожаным платьем.

Допустим, я ей верю. Она – случайный балласт. Адвокат тоже поднимает палец вверх.

– Хватит, – обрываю я Хмурого, когда вижу, что Майя начинает оседать под его дополнительными вопросами. – Она сказала достаточно.

Подхожу и сажусь с ней рядом на диван. На расстоянии. Протягиваю ей тарелку с бутербродами. Она пялилась на эти икорные пики все то время, пока Хмурый пытался вывести ее на чистую воду.

Смотрю на нее сбоку и понимаю: эта девчонка деликатесов в жизни не видела. По ее хрупкой, почти прозрачной фигуре сразу понятно – не избалована изысками.

Тонкие ключицы, узкие плечи, которые она постоянно пытается втянуть в себя... Она привыкла к скромной, если не сказать бедной жизни, где икра – это что-то из параллельной реальности, а не обычный завтрак.

Сомневается секунду, а потом берет кусок багета, густо сдобренный маслом и деликатесом.

Боже, эта девчонка – полная катастрофа. Мало того, что она ходить нормально не умеет: то падает кверху попой, то умудряется так вилять бедрами в мешковатых штанах, даже вниз по лестнице, что у меня искры из глаз летят. Она еще и ест не как все нормальные люди.

Куски мы для себя нарезали. И для ее ротика аккуратного они велики, конечно. Но вместо того, чтобы нож со стола взять или отломить, она бутерброд упорно в рот запихнуть пытается, причем полностью. Да еще и глаза прикрывает. Нравится ей, вкусно.

От этого вида в сочетании с тем, что последнюю икринку, которая на пальце осталась, она слизывает кончиком языка с переполненными щеками, у меня тут же встает. Причем конкретно так.

И только то, что сижу, немного согнувшись, дает надежду, что она этого не заметит, несмотря на ничтожное расстояние между нами.

– На, держи. И в комнату иди, – отдаю ей всю тарелку.

И бутылку воды в другую руку пихаю. Лишь бы умотала отсюда, пока цела. Последние часы, после увиденного ее голого зада, меня донимает мысль: насколько эта заучка правильная?

Смотрю, как она ест, и пытаюсь прикинуть: сколько парней уже трогали эту кожу? Кто дотрагивался до этих тонких ключиц, кто вдыхал запах ее волос?

Но чем дольше анализирую ее диковатую, почти испуганную реакцию на мою близость, тем отчетливее понимаю: никого там не было. Она вздрагивает от простого касания плечом, она краснеет от моего взгляда...

Наконец, поднимается и медленно уходит. Выдыхаю. Но мне не могло так повезти. Она и тут умудряется все испортить.

У самого порога оборачивается, очки свои поправляет тыльной стороной ладони, в которой зажата бутылка. Смотрит на меня, сама простота.

– А ты… ты не пойдешь со мной? Не будешь снова наручником пристегивать? – спрашивает она на всю гостиную.

Адвокат давится чаем, закашливаясь до красноты. У Сурового телефон с грохотом вылетает из рук. Хмурый издает длинный, издевательский свист.

– А тебе что, понравилось? – мой голос сам собой срывается на хриплый, опасный бас.

Кровь стучит в висках. Парни за столом замерли, боясь даже вздохнуть. Если я сейчас не уберу ее с глаз долой, я совершу то, о чем буду жалеть до конца жизни.

Не выдерживаю и просто ору на нее, выплескивая все то бешеное напряжение, что скопилось внизу живота:

– Иди отсюда уже! Живо!

Жду, что она вздрогнет, выронит тарелку и сбежит, поджав хвост. Но Майя делает ровно противоположное. Вместо того чтобы испугаться и сжаться, она вдруг выпрямляется, будто ей в позвоночник вставили стальной стержень.

Ее плечи разворачиваются, а подбородок взлетает вверх с таким достоинством, что я невольно прикусываю язык.

– Не смейте повышать на меня голос! – выкрикивает она, глядя мне прямо в глаза.

Она снова переходит зачем-то на «вы», хотя звучит это совсем не вежливо. В ее пронзительном, звенящем тоне столько ярости и неожиданной силы. В комнате становится очень тихо.