Страница 61 из 81
ГЛАВА 25. ТАЙНИК КОРВИНА
Иртан ушёл, а я не стала рассиживаться у окна.
Правило было старое, ещё из прежней практики: если врач после тяжёлого разговора садится созерцать пейзаж, через час он начинает копаться в себе. А думать в моём положении — роскошь, которую обычно оплачивают чужой смертью.
Поэтому я не села, а пошла работать.
В оружейной было тихо, пахло лампадным маслом и холодным камнем. И всё-таки здесь оказалось тяжелее, чем у любого окна: возиться с реактивами предстояло ровно там, где час назад Иртан стоял в полушаге от меня и едва не стёр все границы.
У двери замерли двое гвардейцев из личной смены Гелвина — те самые, которых выставляют по особому распоряжению, когда кто-то всю ночь не спал и лично проверял, кому доверить коридор. На столе горела свежая лампа: масло долито, фитиль аккуратно подрезан. Рядом стоял стакан чистой воды — без трав и осадка.
Я посмотрела на эту безмолвную заботу и разозлилась.
Злость была удобной бронёй: злиться — значит не признавать очевидного.
Иртан не просто принял мои условия — он встал с внешней стороны моей стены и держал её вместе со мной, заслоняя меня от Канцелярии. А лампу и воду по его приказу приготовили его люди, пока я пряталась внутри.
Я разложила пробы колодезной воды, флаконы с чёрным маслянистым бальзамом, белый пограничный камень, от которого до сих пор запотевало стекло, и села под лампой, которую засветили для меня. Правая кисть — та, что после отравленных перчаток слушалась с опозданием, — за это время почти разработалась, но самое тонкое я по привычке всё ещё отмеряла левой.
Голова считала пропорции.
Однажды работа уже вытащила меня — тогда, когда я слишком близко подошла к собственному больному. Вытащит и теперь.
Мира пришла, когда лампа выгорела наполовину.
Она замерла у порога и долго молчала — тем особым, тяжёлым молчанием, какое у неё всегда означало: сейчас она выдаст тайну, которую лучше бы похоронить. В руках она сжимала холщовый свёрток, вцепившись в него так, словно боялась, что его отнимут.
Спрошу — заговорит; промолчу — простоит так до утра, потому что принести сюда эту вещь смелости ей хватило, а унести обратно в тёмные коридоры — уже нет.
— Вы сказали Иртану всё, что касается его болезни, — произнесла она наконец. — А мне как-то признались, что про Корвина знаете ещё не всё.
— Знаю не всё, — подтвердила я.
— Тогда вам пора узнать остальное…
Она шагнула к столу, но свёрток не выпустила — помедлила ещё секунду, словно перед прыжком в пропасть. Потом развернула ткань. Внутри лежала толстая, потрёпанная тетрадь с обугленным краем, будто её однажды уже швырнули в камин, а в последний момент передумали и выхватили из огня.
— Это дневник Корвина, — тихо сказала Мира. — Моего брата. Не те записи, что вы уже читали.
Первую его книжку — наблюдения в коричневом коленкоре — она отдала мне ещё тогда, из тайника за библиотекой: даты, симптомы, «Кезран велит чаще». Эту он прятал отдельно и глубже. Наблюдения стоили казни. То, что лежало сейчас на столе, стоило войны.
Я взяла тетрадь осторожно, как берут историю болезни покойника, по которой ещё только предстоит понять, от чего он умер. И только когда мои пальцы легли на обложку, Мира разжала руки — словно отдала мне не исписанную бумагу, а саму память о брате.
— Почему ты принесла её именно сейчас? — спросила я, не поднимая глаз.
Мира смотрела не на меня — косилась на тяжёлую дверь, будто ждала, что её вот-вот вынесут.
— Раньше я не имела права. Корвин велел: если с ним что-то случится, не отдавать тетрадь никому, кто станет расспрашивать. Ни лекарям из Гильдии, ни тем, кто улыбается и обещает защиту. — Она судорожно поправила холст. — Слова у него были такие: «Тот, кто не дошёл до колодца сам, прочтёт в этих записях не то — и умрёт раньше, чем хоть что-то поймёт».
Я молчала.
— А вы дошли, — глухо закончила Мира. — Сами. До колодезной воды, до пограничных камней, до его чешуи — до всего, что брат не успел доказать Совету. Поэтому теперь можно.
Она сглотнула, и в глазах у неё мелькнул настоящий, животный страх.
— И ещё: сегодня на рассвете тайник уже искали. Не дворцовая прислуга — люди из Канцелярии, с гильдейской бумагой за подписью Кезрана. Перевернули все кладовые под видом ревизии, и с ними был человек с пустым ящиком под арестантские бумаги.
— Под арестантские? — переспросила я.
Мира кивнула не сразу.
— Под запечатанные дела: арестантские, брачные, родовые — те, которые нельзя нести в руках. Корвин говорил: если по дворцу пошёл такой ящик, значит, решение уже написано. Осталось только положить внутрь имя.
В Москве это называлось «комиссия уже всё решила, но пациенту ещё не сообщили». Здесь, видимо, добавляли сургуч, герб и человека, который потом красиво скажет, что порядок соблюдён.
— Чьё имя? — спросила я.
Мира посмотрела на дверь. Потом на тетрадь Корвина.
— Ваше. Или Его Величества.
И тут меня пробрало — поздно и ровно, как доходит до врача, который уже подписал не то назначение.
Пустой ящик пришёл не за пылью в кладовых. Он пришёл за формой, в которую кого-то собирались уложить: Свидетеля, вмешавшуюся в тело государя; императора, чья воля вдруг станет «сомнительной»; невесту, которая подтвердит нужное; Дом, который потребует соблюсти договор.
Аккуратно. Меня не надо было убивать. Меня достаточно было отстранить.
Мира принесла мне дневник брата не потому, что наконец набралась смелости довериться. Просто у нас обеих больше не осталось времени.
От обугленного края тетради всё ещё слабо пахло гарью — так тянет от костра, который давно потух, а зола внутри осталась горячей.
Я накрыла этот угол ладонью и открыла первую страницу.
Корвин писал мелким, убористым, злым почерком — так пишут для себя, когда боятся забыть суть раньше, чем успеют в ней разобраться. Первые листы я узнала сразу: то же самое, к чему я сама шла неделями. Бальзам ложится на чешую. Камень с границы держит след. Яд проникает не через еду или вино — впитывается прямо в драконью кожу, тихо, годами, под видом лечения. Мой предшественник понял это намного раньше меня.
А дальше пошли страницы, которых я не ждала. Между строчками с описанием симптомов теснились другие записи — короткие, рабочие, с зачёркиваниями и повторами: что связывает состав, что его разрушает, как компоненты ведут себя в воде, а как — на пропитанной бальзамом ткани.
Черновики антидота. Корвин не просто искал отраву — он строил противоядие.