Страница 45 из 81
Под утро он что-то сказал во сне — коротко, неразборчиво. Я наклонилась ближе, по врачебной привычке слушать бред.
— Не уходи, — сказал он ясно.
Я замерла. Сердце отработало тот самый всплеск-провал-возврат, который я уже дважды фиксировала у него.
Он спит. Он не тебе. Он вообще не…
— Анна, — сказал он во сне. — Не уходи.
…отставить. Он тебе.
Я не ушла. Сидела, держала руку, смотрела, как серый рассвет проявляет комнату, и вела с собой самый безнадёжный консилиум в своей практике: три специалиста — врач, женщина и здравый смысл, — и все трое орут друг на друга.
Он проснулся, как просыпаются военные и хронические больные: сразу, целиком, без границы между сном и явью. Открыл глаза — и первое, что увидел, была я. Очень близко. Гораздо ближе, чем помещается в слово «врач».
Никто из нас не отодвинулся.
— Ты осталась, — сказал он.
— У тебя был приступ.
— Он кончился до полуночи.
— Я контролировала динамику.
— Всю ночь.
— Динамика была… длинная.
Уголок его рта дрогнул. Рука — та, что держала моё запястье, — медленно поднялась, и горячие пальцы убрали с моей щеки прядь, которая выбилась ещё часов пять назад и которую я героически игнорировала.
Пальцы задержались. У самой скулы. Его глаза были совсем близко — золотые, человеческие, с расширенным зрачком, и я, как врач, обязана была отметить, что расширенный зрачок в утреннем свете — это не норма, это…
…это ты перестала дышать, Ковалёва. Дыши. Вдох на четыре, выдох на…
Он наклонился. Медленно — так, как делал всё важное: оставляя мне время отодвинуться, отшутиться, сбежать в диагноз.
Я не отодвинулась.
И в дверь ударили — три коротких, пауза, один.
Мы отпрянули друг от друга с синхронностью, которой позавидовал бы парный караул. Иртан издал звук, которого нет в человеческом языке, — что-то среднее между рыком и стоном человека, у которого отняли последнее.
— Госпожа Свидетель! — голос Миры был тонкий и перепуганный. — Сальвин! Он начал рисовать! Гелвин говорит — срочно!
Сальвин. Уголь. Немой свидетель заговорил линиями.
Врач во мне уже вставал и застёгивал халат. Женщина во мне пообещала врачу это припомнить.
— Иду! — крикнула я и обернулась.
Иртан сидел на кровати, взъерошенный, злой, с грозовым золотом в глазах — император, которого прервали на самом важном указе его жизни.
— Анна.
— Постельный режим до полудня, — сказала я. — Воду пить. Голос беречь.
— Анна.
Я остановилась у двери.
— Динамика, — сказал он, — будет длинной.
Это не вопрос, поняла я. Это прогноз.
— Посмотрим на анализы, — ответила я и вышла, пока лицо ещё слушалось.
В коридоре, у самого поворота, стояла Эльвира тер-Кассан — свежая, безупречная, в утреннем сером шёлке, будто дежурила тут с ночи по расписанию.
Её взгляд неторопливо прошёлся по мне: халат, вчерашняя коса, лицо человека, который не спал, — и дверь императорской спальни, закрывшаяся за моей спиной.
— Доброе утро, госпожа Свидетель, — сказала она безукоризненно светло. — Тяжёлая ночь?
— Ночное дежурство, — ответила я ровно. — У пациента был приступ.
— Разумеется. — Эльвира улыбнулась одними губами и посмотрела на моё запястье — туда, где выше перстня ещё горел след горячих пальцев. — Берегите себя, Анна. Ночные дежурства при этом пациенте плохо заканчивались для всех, кто их брал.
Она уплыла по коридору раньше, чем я успела спросить главное.
Для всех — это для кого, Эльвира? И в чью смену это было?