Страница 3 из 81
ГЛАВА 1. КОРИДОР СВИДЕТЕЛЯ
Две створки чёрного дерева сомкнулись за моей спиной с тем глухим звуком, с каким закрывают операционную изнутри.
Только здесь, кажется, ручки с моей стороны не было.
Острый приступ я успела притушить ровно настолько, чтобы император не рухнул при дворе и мог отдавать приказы, не вцепляясь в подлокотник как в последнюю надежду. Полноценным лечением это не было: так, аварийная заплатка на организме, который слишком долго лечили по принципу «если не помогает — стукни сильнее».
Первая помощь закончилась.
Началась бюрократия: меня вели оформлять.
Под охрану меня приняли четверо. Воронёные доспехи, копья остриём вниз — в трёх ладонях от моих ног. Дистанция конвоя, ничего личного. И это было хуже прямой угрозы: бежать настолько некуда, что конвоиры даже не тратили на меня лишнюю строгость.
Вели не к императору. Это я поняла по обрывку разговора у лестницы.
В Покои Свидетеля.
Слово «покои» звучало почти прилично, пока один из гвардейцев не добавил:
— Смежное крыло.
Смежное — значит вплотную: комната для врача стена в стену с государем, с прямым ходом к нему, и замок, разумеется, снаружи. Селили меня с точным расчётом: добежать до пациента за минуту — и не сбежать никогда.
В моём мире это называлось принудительным трудоустройством. Здесь, судя по всему, регулировалось мечом.
Подошвы предательски скрипнули на повороте — чуть громче, чем хотелось бы.
Ещё сегодня утром эти же кроссовки скрипели по линолеуму приёмного покоя на Преображенке, и самым страшным словом смены была «пересменка». Теперь я шла по дворцовому коридору под конвоем, а слово «Свидетель» звучало так, будто его придумали люди, которые очень не любят отпускать врачей живыми.
Если что-то и зацепилось в памяти из тронного зала кроме приговора, так это насколько близко Иртан позволил себе подойти. Имперский протокол, видимо, не включал соблюдение личного пространства иномирянки.
Гвардеец слева едва заметно тронул моё плечо — направил, как перекладывают пациента после наркоза: ты ещё всё чувствуешь, но траекторию за тебя уже выбрали.
Коридор оказался длинным, фиолетовым и почти без окон. На стенах висели гобелены с золотым драконом, который заглатывал солнце, в медных чашах тлело что-то удушливо-сладкое.
Шаги здесь были слышны особенно хорошо. Четыре пары тяжёлых сапог. И я в кроссовках.
— Смелая, — сказал рядом старческий голос.
Седой старик в фиолетовом шёлке возник сбоку без единого звука — словно его достали из стены. Тот самый, что у трона требовал мою голову. Конвой расступился перед ним без приказа.
— Канцлер Вирлан тер-Иртан, — шепнул гвардеец за плечом.
Второй человек в империи.
А если считать честно — возможно, первый.
Сейчас на его лице не было ярости, только мягкое, успокаивающее дружелюбие. Такая доброта обычно стоит в карте перед словом «неблагоприятный прогноз».
— Смелость — редкость в Покоях Свидетеля, — добавил он.
Я не обернулась.
— При почечной колике пациенты редко соблюдают этикет, — ответила я, не сбавляя хода.
— За дерзость здесь не благодарят, — бросил он всё так же спокойно. — Гвардейцы умеют работать бесшумно. Человек ещё стоит, а эхо уже не успевает родиться. Это не угроза, дорогая моя. Местная специфика — привыкайте.
Я промолчала только секунду.
— Тогда и вы привыкайте, канцлер. Я ставлю диагнозы, а не реверансы. Если дворцу нужен лекарь, который красиво молчит, — вы вызвали не того Свидетеля.
Что-то в уголке его рта дрогнуло — не улыбка, тень от неё.
— О, вы быстро схватываете суть должности, — почти ласково отозвался он. — Тогда усвойте и остальное, чтобы не тратить время на удивление. Свидетель не выходит за эти стены. Не пишет писем. Не остаётся один — ни днём, ни ночью. И отвечает за тело государя головой: ошибётесь в диагнозе — её и лишитесь. — Он сделал крошечную паузу. — А когда государь однажды всё же умрёт — все мы смертны, даже драконы, — Свидетеля убирают следом. Чтобы не унёс с собой того, что видел. У нас это зовут утилизацией.
Слово он произнёс так буднично, будто речь шла о старой мази.
Возразить было нечего: канцлер просто знакомил меня с правилами внутреннего распорядка. И от этого где-то под рёбрами стало холодно и очень тихо — как в палате, где уже всё решено и ждут только времени.
Мы двинулись дальше — конвой, канцлер и иномирянка в кроссовках.
Вирлан вдруг протянул руку и двумя пальцами аккуратно поправил воротник моего халата. Жест был почти отцовским, но от него повеяло загробным холодом. Я уловила густой шлейф сухой валерианы, смешанной с чем-то мятным. Так пахнут кардиологические дедушки, которые маскируют стенокардию и делают вид, что просто любят травяные капли.
— Наш придворный лекарь, Магистр Кезран, относится к своей работе очень… ревниво, — добавил он тоном хрониста, у которого в семье все умирали прилично и по расписанию. — Особенно к тем, кто вдруг начинает понимать в его пациенте больше, чем он сам. Если вы снимете приступ, я сумею представить это как удачно найденный дворцом метод, а вам подберут место при дворе — на правах редкой и полезной вещи. Если же ваш способ окажется несостоятельным, я лично подпишу нужную бумагу, и порядок будет соблюдён.
В моём мире «нужную бумагу» подписывали примерно тогда, когда родственникам уже передавали вещи покойного.
Канцлер нырнул в нишу за гобеленом и пропал — так же внезапно, как появился.
Сзади кто-то едва слышно засмеялся.
Я снова не дала себе оглянуться.
Оборачиваться в такие моменты — всё равно что подписывать капитуляцию. Я просто запомнила звук: короткий, сухой, без веселья. И того, кто им смеялся, — на будущее.
Канцлер хочет примазаться к успеху, а их Магистр Кезран наверняка боится, что иномирная девка сломает ему всю отлаженную схему. Здравствуй, родная бюрократия.
Канцлер не сказал ничего, чего я уже не собрала бы из обрывков фраз конвоя по дороге. Свидетель видит всё, что происходит с телом государя, и отвечает за это головой. Очень буквально.
Передо мной была должность, из которой не увольняются до самого конца. О предыдущем Свидетеле конвой уже говорил в прошедшем времени — и сколько бы он ни продержался, мой личный счётчик включился прямо сейчас.
Конвой остановился у закрытой двери Покоев. Копья легли поперёк прохода, отсекая меня от коридора.