Страница 24 из 81
Капитан императорской гвардии только что позволил себе иронию. Мир явно катился к осложнениям.
Служебный коридор за Малым залом встретил холодом. Сюда не дотягивался чад парадных факелов; свет шёл от двух свечей в железных скобах, прикрученных прямо к камню. После зала с его духами, воском и чужим любопытством здесь пахло сыростью, старой известкой и изнанкой дворца.
Иртан стоял у стены в пяти шагах от двери. Правая ладонь упиралась в камень, голова чуть повёрнута в сторону, дыхание медленное, выровненное, с той самой драконьей паузой, которая у человека стала бы поводом звать реаниматолога. Гелвин остался у двери — хороший капитан понимал, когда его присутствие полезно драконьему императору, а когда мешает.
— Ваше Величество.
Иртан не шевельнулся.
— Она подошла к тебе.
Значит, видел. Или услышал. У этого дворца слишком много глаз.
— Подошла, поклонилась, извинилась. Образцовая благородная дама, которую потом будет так удобно оплакивать.
Иртан медленно повернул голову, удерживая мой взгляд.
— Вот это в ней и опасно.
Голос прозвучал тихо и устало — без короны. И ему явно не нравилось, что я тоже начинаю осваивать эти законы.
— Потому что теперь, если со мной что-то случится, двор вспомнит не её злость.
— Её смирение, — закончил он.
Я посмотрела на него внимательнее. Лицо ровное, но слишком неподвижное, губы бледнее обычного. Камзол закрывал горло, но над ключицей толчками ходил пульс — неровно, с короткими провалами между ударами.
Он держит фасад. А у тяжёлых пациентов режим «всё в порядке» часто означает: сейчас упадёт, но постарается сделать это красиво.
— Дайте правую руку.
— Сейчас?
— Нет, через неделю, когда ваше сердце подаст прошение об отставке.
В его глазах что-то дрогнуло — он удержал смешок. Потом протянул ладонь.
Я прижала пальцы к лучевой артерии. Кожа сухая, горячая, как нагретый за день камень, — его обычный жар. Ритм сначала шёл ровно, потом на три удара сбился в короткий рывок и провалился.
После голосового выброса — всплеск, провал, возврат. Не смертельно, но регулярно устраивать сердцу такие встряски я бы не советовала даже человеку без короны.
— Сто двадцать в начале, потом провал до сорока. Возврат к пятидесяти двум. Терпимо для дракона — но человека с таким провалом я бы уже укладывала. И только если вы не планируете сегодня ещё три аудиенции, две казни и речь перед армией.
— У меня была одна Комиссия.
— По нагрузке на сердце — почти свадьба, похороны и пожарная тревога в одном флаконе. Я врач, обязана портить пафос цифрами.
Он не убирал руку, и я не снимала пальцы сразу — считала ещё десять секунд, официально для контроля, неофициально потому, что после зала, Кезрана и Эльвиры живой пульс хотя бы не пытался казаться чем-то другим.
Ритм стабилизировался.
— Жить будете, — сказала я. — При условии, что перестанете пользоваться голосом как тараном.
— Это голос императора.
— Это симптом пациента. Разница принципиальная: первый пугает двор, второй потом разгребаю я.
Он посмотрел на меня так, будто я снова переписала государственное устройство на обороте рецепта.
— Иногда без него нельзя.
— Тогда зовите меня заранее. До того как начнёте сотрясать стены и собственное сердце. Я должна быть рядом.
— Насколько рядом?
— В полутора шагах, не дальше. В идеале — с доступом к запястью и без придворной публики, которая от слова «пульс» болезненно морщится.
Пауза вышла не романтическая, а клиническая. По крайней мере, я собиралась считать её клинической, пока не докажут обратное.
— Договорились, Анна.
Имя прозвучало без титула — после зала почти неприлично тихо.
Запястье я отпустила, а он накрыл мою кисть своей левой ладонью. Не сжал, не удержал — просто обозначил касание. Коротко.
И всё же это было впервые. До сих пор к нему прикасалась я — по долгу, по протоколу, держа ровно ту дистанцию, что положена врачу.
Сейчас он сам, первым, дотронулся до меня — не как пациент к Свидетелю.
И считается ли это симптомом, если жар идёт уже не от пациента, а к нему?
Пульс у меня, к слову, тоже выдал всплеск, провал и возврат. Диагностировать это я отказалась.
Тёплая тяжесть, сухой жар — и под моим большим пальцем тонкий жёсткий выступ, который я заметила ещё при первом осмотре.
Мозоль. Не от меча. Не от поводьев. Не от жёсткого пера для указов.
— Мозоль на второй фаланге указательного, — сказала я, скользнув взглядом по его кисти. — Узкая, гладкая. Вы много пишете.
Иртан отнял руку.
— Государь обязан много писать.
— Указы так не держат. Это мелкое, частое письмо. Личное.
Император замолчал — без обиды, но глухо, отсекая любые расспросы. Так закрываются шлюзы, за которыми прячут застарелую травму.
— Старая привычка, — хмуро обронил он.
Я приняла правила игры. Пока — не трогать. В клинике режим молчания пациента — тоже маркер: симптом, который ни в одну карту не подпишешь, но со счетов не сбросишь.
Из-за поворота коридора донёсся шорох. Гелвин чуть повернул голову, но с места не сдвинулся.
Иртан выпрямился, мгновенно возвращая себе царственную осанку монарха, который час назад в щепки разнес имперскую Комиссию. Фасад снова был безупречен.
— Эльвира никогда не бьет в лоб, — негромко произнес он, когда мы остались одни.
— Она уже ударила. Своим публичным извинением.
— Верно.
— Это ваши владения, Ваше Величество, — хмыкнула я. — Я в местном гадюшнике... то есть этикете, слаба.
— Зато ты пугающе хорошо читаешь людей.
— Люди везде одинаково портят мне медицинскую статистику.
Иртан посмотрел на меня так, словно я опять озвучила мысли, которые в этом дворце принято хоронить под тремя слоями приличий.
— И что именно ты сейчас посчитала в зале?
Серое платье без украшений. Пустые пальцы без перстней. Идеальный, смиренный поклон на публику. Эльвира готовила себе алиби: если позже между нами вспыхнет открытая война, двор вспомнит не ее недавнюю ярость, а эту покорность.
— Боюсь, мои подсчеты лежат далеко за пределами чистой медицины, — тихо выдохнула я.
Иртан не улыбнулся. Напротив, его лицо стало жестче.
— Будь с ней осторожна, Анна.
— Я в принципе осторожна с любыми субстанциями и людьми, которые слишком вежливо мне улыбаются.
— Она не просто вежлива.
— Я заметила. Она давно рядом с троном?
Иртан едва заметно помедлил.