Страница 33 из 36
В письме Борис писал страшно просто. Без красивых фраз. Без героизма. Без попытки понравиться посмертно. Он писал, что знает, каким был. Что знает, как много испортил. Что я — лучшая часть его жизни, которую он всё время не умел удержать правильно. Что если однажды его не станет, мне не надо оставаться верной пеплу, потому что пепел не умеет любить детей, чинить краны и держать меня ночью, когда мне страшно. И что если я смогу найти кого-то, кто будет любить нас лучше, чем он умел, значит, хотя бы после его смерти в мире станет одной правильной вещью больше.
Я сидела, прижимая письмо к груди, и плакала уже не от боли.
От какой-то невозможной, поздней правды.
Виктор осторожно забрал у меня бумагу, прочитал, вернул и обнял меня.
— Он был прав, — сказала я сквозь слёзы.
— В чём именно?
Я посмотрела на него.
На мужчину, который стоял со мной в суде. Держал на руках моего младшего сына.
Выдержал ярость старшего. Полюбил дочь так, будто для этого и родился. И научил меня не бояться счастья как подвоха.
— Я нашла, — сказала я.
Он поцеловал меня в висок.
— Я знаю.
На кухне в этот момент что-то грохнуло.
Потом раздался голос Степана:
— Это не я!
И следом голос Захара:
— Тогда почему у тебя в руках кастрюля?
— Потому что я её спасал!
Я засмеялась сквозь слёзы.
Виктор тяжело вздохнул.
— Пойдём. У нас, кажется, растут люди, которые однажды разберут дом на детали.
— Не драматизируй. Они просто творческие.
— У нас один изобретатель, один палеонтолог-катастрофист и дочь с повадками мафиозного босса. Это не “творческие”. Это состав будущего уголовного дела.
Я встала, всё ещё улыбаясь, и взяла его за руку.
На кухне было шумно.
Жарко.
Живо.
Прекрасно.
И если бы кто-нибудь спросил меня сейчас, что такое любовь, я бы, наверное, ответила очень просто: это когда тебя больше не страшно дома.