Страница 89 из 172
— Куда они пошли? — тихо, свинцовым голосом спросил Алексей, шагнув на полшага вперед.
Чиж вздрогнул от звука этого голоса, безошибочно распознав в нем породу человека, который не пугает попусту:
— К Моисею они пошли, начальник… Куда ж еще с таким добром соваться? Всю Москву обойдешь — никто такой кусок не поднимет, кишка тонка. Только Моисей Абрамович может свести с людьми из комиссионок при наркоматах. Он у себя, в часовой лавке за складами райпромторга сидит. Только… тихо там будьте. У него со вчерашнего дня в проходном дворе двое топчутся. Караулят старика.
Грач сунул парню в ладонь скомканную трешку на папиросы:
— Гуляй, Чиж. И язык за зубами держи, если не хочешь на Колыму вне очереди заехать за укрывательство.
— Да чтоб я сдох на этом месте, Костя! — парень моментально спрятал бумажку в рукав и растворился в галдящей толпе барахолки.
Сыщики двинулись вглубь сухаревских трущоб, петляя между покосившимися деревянными складами и кирпичными сараями бывших купеческих контор.
Здесь шума становилось меньше, зато снег под ногами чернел от сажи и угольного шлака. За глухими двухметровыми заборами с колючей проволокой слышался низкий, хриплый лай цепных кавказцев. В узких проходах между стенами едва могли разойтись два человека.
Платонов шел, держа правую ладонь в кармане куртки на рукояти нагана. Под полой, прижатый к ребрам, лежали завернутый в клеенку дневник прежнего Платонова и немецкая топографическая карта Бреслау. Чувство опасности, обостренное фронтовым опытом обоих его жизней, гудело внутри натянутой струной. Грабители с Малой Бронной не просто искали сбыт — они действовали стремительно, словно торопились закрыть какую-то брешь до того, как захлопнется капкан.
— Вон его нора, — Грач указал подбородком на низкое приземистое строение из потемневшего от времени красного кирпича, притулившееся к брандмауэру старого доходного дома.
Окон на первом этаже не было вовсе — лишь узкие амбразуры с коваными железными ставнями, запертыми на массивные болты. Над тяжелой дубовой дверью, обитой полосовым кровельным железом, висела полустертая жестяная вывеска с нарисованным циферблатом и надписью: «Артель „Точный ход“. Ремонт часов и точной механики. Мастер М. А. Рабинович».
Возле крыльца, привалившись к штабелю мерзлых сосновых плах, стоял рослый детина в армейском ватнике поверх офицерского кителя. Лицо детины скрывал серый шерстяной шарф, намотанный до самых глаз, а руки были глубоко засунуты в карманы, очерчивая тяжелые угловатые контуры стволов.
Увидев подходивших оперов, часовой медленно выпрямился, отлепившись от дерева. Взгляд его колючих, выцветших глаз из-под надвинутой солдатской ушанки вперился прямо в лицо Платонова.
— Закрыто, граждане, — глухо, сквозь шерсть шарфа бросил амбал. — Мастер занят. Приходите на той неделе.
Грач шагнул вперед, распахнув полу полушубка ровно настолько, чтобы блеснула рукоять оружия и край красной книжки с гербом:
— Ты кому дорогу заступаешь, боец? Не видишь — из управления пришли по срочному вызову. Отойди от порога, пока я тебе этот шарф на уши не натянул.
Амбал не шелохнулся. Мышцы на его скулах натянулись, пальцы в карманах судорожно дернулись, но в этот момент из-за железной двери лавки раздался тонкий, дребезжащий звон старинного колокольчика, и створка приоткрылась на цепочку ровно на два дюйма.
— Пропусти их, Федя, — послышался из темной щели сухой, дребезжащий старческий голос, в котором звенела бесконечная, вековая усталость. — Это свои. Такие гости два раза стучать не станут — сразу косяки выносят вместе с петлями. Заходите, господа сыщики. Давно вас жду.