Страница 151 из 172
— Доцент Коренев чистосердечно признает, что оклеветал профессора из корыстных побуждений, — мерно, чеканя каждое слово, продолжал Платонов. — Он рассчитывал занять кресло заведующего после того, как Шестаков провалил его диссертацию. Все обвинения в связях с берлинской клиникой Шарите и умышленном подрыве здоровья пациентов выдуманы от первой до последней буквы. Более того, при обыске у гражданина Коренева изъято золото царской чеканки и тетрадь с записями о торговле фальшивыми справками для призывников. Дело Шестакова — это мыльный пузырь, надутый уголовником ради собственной шкуры.
В кабинете повисла долгая, давящая пауза.
Было слышно, как за толстым оконным стеклом гудит весенний ветер, бросая крупу в карниз.
Бородин аккуратно сложил признание пополам, затем еще раз пополам. Затем взял настольную зажигалку из полированного камня, щелкнул колесиком, высек ровный бензиновый огонек и поднес край бумаги к пламени.
Алексей дернулся было вперед, но сдержал порыв, оставаясь на месте со сжатыми челюстями.
Лист вспыхнул мгновенно. Подполковник держал его за кончик, пока бумага не превратилась в черный, скручивающийся пепел, и небрежно сбросил остатки в медную пепельницу:
— Детский сад, Платонов. Дешевая милицейская самодеятельность. Вы всерьез полагали, что следственная часть МГБ строит обвинительное заключение на каракулях испуганного доцента?
Бородин поднялся из-за стола. Ростом он уступал Алексею, но в его повадке сквозила та безграничная, страшная уверенность человека, за спиной которого стоят дивизии конвойных войск и тысячи километров колючей проволоки:
— Профессор Шестаков виновен не потому, что на него написал кляузу бездарный доцент. Он виновен объективно. В стране вскрыт масштабный сионистский и империалистический заговор врачей. Старые профессора, воспитанные на буржуазных учебниках, саботируют лечение руководителей партии. Нам не нужны показания Коренева. У нас есть заключения экспертных комиссий, есть материалы наружного наблюдения и стенограммы бесед Шестакова с иностранными коллегами в тридцать шестом году. То, что вы принесли — мелкая мышиная возня двух завистников, которая не имеет никакого значения для интересов государственной безопасности.
Чекист сделал два шага по направлению к Платонову, и в его серых глазах вспыхнул откровенный, ядовитый огонь:
— А вот ваши действия, старший лейтенант, вызывают у меня самый живой интерес. Кто дал вам право вмешиваться в оперативную разработку МГБ? На каком основании сотрудник уголовного розыска вламывается ночью в квартиру осведомителя органов, выбивает из него показания под угрозой оружия и изымает материальные ценности?
Бородин положил ладонь на телефонный аппарат прямой связи с комендатурой:
— Вы превысили служебные полномочия, Платонов. Вы совершили должностное преступление с целью воспрепятствовать следствию по делу государственной важности. В военное время за это ставили к стенке через час после допроса. Сейчас — пятьдесят восьмая, пункт десятый, часть вторая. Попытка срыва правительственных мероприятий. Это десять лет лагерей строгого режима в Озерлаге. Без права переписки и с поражением в правах.
Подполковник снял тяжелую черную трубку, но номер набирать не спешил, впившись взглядом в лицо опера:
— Положите служебное удостоверение и табельное оружие на край стола, старший лейтенант. Прямо сейчас. Вы задержаны до прибытия конвоя.
Платонов не пошевелился.
Внутри него не было страха. Был лишь холодный, расчетливый покой бойца, знающего, что засада врага просчитана на два хода вперед. Алексей посмотрел следователю прямо в переносицу, и на губах сыщика появилась едва заметная, насмешливая улыбка:
— Не торопитесь крутить диск, гражданин подполковник. А то конвой придется вызывать для вас самих.
— Что⁈ — Бородин от неожиданности замер с трубкой у уха.
— Вы сожгли бумажку, подполковник, но не сожгли факты, — негромко произнес Платонов, заложив руки за спину. — Точно такие же признания Коренева, заверенные понятыми и нотариусом, полчаса назад легли на стол городского прокурора и дежурного секретаря горкома партии по кадрам. А черная тетрадочка доцента с перечнем всех взяточников и золото лежат в сейфе начальника управления внутренних дел комиссара Мальцева.
Алексей сделал шаг вперед, сокращая дистанцию:
— В этой тетрадке, Аркадий Павлович, есть пара очень занятных записей за прошлый год. Например, о том, как за две царские десятки и гарнитур карельской березы племянник одного высокопоставленного следователя с Лубянки получил освобождение от службы на дальневосточной границе по липовому диагнозу о пороке сердца. Фамилия там стоит очень знакомая. Ваша фамилия, Бородин.
Подполковник медленно опустил трубку на рычаги. Лицо его на мгновение посерело, на скулах заходили желваки, а пальцы, сжимавшие батистовый платок, побелели:
— Ты блефуешь, щенок петровский…
— Проверим через десять минут, когда прибудет комиссия горкома, — отрезал Платонов. — Ордер на Шестакова вы не отмените, я знаю. Гордыня не позволит. Но арестовать меня в этом кабинете у вас не выйдет.
Дверь за спиной Платонова не просто открылась — она содрогнулась, распахнувшись с глухим, протяжным стоном потревоженных дубовых петель.
В приемной смолк стук машинок.
На пороге кабинета выросла исполинская фигура майора Крида.
Начальник убойного отдела был в расстегнутой генеральской шинели с синими кантами, накинутой на могучие плечи, седая грива волос топорщилась из-под папахи, а в огромной правой лапе великан держал пухлую серую папку с сургучными печатями Особого отдела Московского военного округа.
— Здорово, чекисты, — прогремел бас Крида, от которого зазвенели граненые подвески на люстре. — Что, Бородин, опять чужими руками жар загребаешь? Подвинься-ка от стола, разговор есть. На самом высоком уровне.