Страница 15 из 172
— Именно про мальчишку, товарищ Платонов! — чеканя каждый слог, припечатала Вера, шагнув к нему почти вплотную. — Несовершеннолетний Петр Соколов, четырнадцати лет, сын погибшего на фронте красноармейца. Вы использовали ребенка в качестве живого щита и приманки, не обеспечив элементарного оцепления территории! Пули разворотили забор в пяти сантиметрах от его виска. Если бы одна из очередей срезала этого несчастного подростка — вы бы кем были, товарищи офицеры? Защитниками правопорядка? Нет. Вы пошли бы под военный трибунал по пятьдесят девятой статье как должностные преступники и убийцы, и я лично подписала бы обвинительное заключение без малейших колебаний!
Грач попытался огрызнуться, нервно дернув ворот плаща:
— Мы пацана из-под шквала выдернули, между прочим! Леха его своим телом закрывал, пока те сволочи из автоматов поливали!
— А кто загнал его под этот шквал⁈ — с внезапной, сокрушительной силой хлестнула голосом следовательница, да так, что на столе тихо звякнул подстаканник. — Святой дух? Или ваша вопиющая, преступная профессиональная халатность? Вы должны были вызвать группу захвата, блокировать тупик силами двух патрульных расчетов, тихо эвакуировать жильцов соседнего флигеля и брать фигурантов на выходе, теплой компанией, без единого выстрела! Вместо этого вы устроили в центре столицы Сталинградскую битву районного масштаба!
Она перевела дыхание, не сводя с них безжалостных, горящих темных глаз. Мужчины молчали. Сказать было нечего, потому что за каждым ее словом стояла железобетонная, убийственная правота, против которой все оперские байки о «быстрой хватке» и «чутье» выглядели жалкими детскими оправданиями.
— Теперь о главном, — Вера вернулась к столу, положив ладонь на пухлую картонную папку. — Главный свидетель по делу об ограблении тишинских кассиров, гражданин Морозов по кличке Самоварыч, сейчас лежит на операционном столе в институте Склифосовского с простреленным легким и внутренним кровотечением. Шансы на то, что он доживет до вечера и сможет дать показания, хирург оценивает как один к трем. Весь ваш хваленый вещественный фонд — переплавленные заготовки и глушители — изъят с грубейшими нарушениями процессуальных норм. На протоколе выемки нет подписей понятых, само помещение мастерской наполовину выгорело от разрыва гранаты, а баллистические следы от нарезного ствола втоптаны сапогами в лужу мазута.
Она подняла на сыщиков тяжелый, исполненный горького презрения взгляд:
— Если этот старик скончается до окончания следственных действий, банда Горбатого останется на свободе. Потому что в суде любая бумага, составленная вами в этом чаду, будет признана юридически ничтожной. И убийцы кассиров уйдут от высшей меры наказания просто потому, что двум взрослым мужикам на четвертом десятке лет захотелось поиграть в лихих ковбоев.
В комнате повисла тягостная, удушливая тишина. Грач стоял, опустив голову, и угрюмо разглядывал носки своих сапог, чувствуя себя до того оплеванным и раздавленным, словно его только что публично выпороли на полковом плацу перед строем новобранцев. Алексей молчал, сжав челюсти так, что скрипели зубы: профессиональная гордость корчилась в судорогах, но возразить было нечего. Девушка разложила их на атомы сухим языком закона, не оставив от утреннего триумфа даже мокрого места.
В дверях бесшумно скрипнула створка. На пороге стоял майор Крид. Великан держал в руке свежезаваренный стакан чая в тяжелом серебряном подстаканнике, и на его холодном, точеном лице играла едва заметная, глубоко запрятанная усмешка стороннего наблюдателя, присутствующего при вполне заслуженной публичной казни.
— Вы закончили воспитательную беседу, Вера Николаевна? — негромко поинтересовался начальник отдела.
Следовательница мгновенно подобралась, аккуратно закрыла папку и коротко кивнула, сверкнув глазами:
— Закончила, товарищ майор. Требую отстранения обоих сотрудников от оперативной работы до окончания служебной проверки.
Крид медленно подошел к столу, сделал глоток обжигающего напитка и перевел свой леденящий взор на помятых сыщиков.
— Отстранения не будет, младший юрист Шестакова, — спокойно, без нажима произнес майор. — В городе стреляют слишком часто, чтобы я разбрасывался оперативниками, пусть даже такими бестолковыми и самонадеянными. Но в одном вы абсолютно правы: грязи они развели на три тома уголовного дела.
Виктор Иванович поставил стакан на зеленый суконный прибор и ткнул пальцем в сторону пустых канцелярских столов в углу:
— Значит так, орлы. До утра вы оба поступаете в полное распоряжение Веры Николаевны. Сдаете оружие дежурному. Отмываете свои бандитские физиономии. Садитесь за машинки и пишете: рапорта, объяснительные, схемы сектора обстрела и поминутный хронометраж каждого своего чиха. Если Шестакова забракует хотя бы одну запятую — будете переписывать до тех пор, пока пальцы не сотрутся до костей. А ты, Платонов, лично идешь в Склиф и дежуришь у палаты старика. Если Самоварыч очнется хотя бы на две минуты — ты зубами вырвешь у него показания по установленной форме, с понятыми из числа медперсонала. Уяснили?
— Так точно, — глухо выдавил Платонов.
— Свободны, — отрезал майор.
Когда оперы вывалились в пустой коридор и тяжело привалились к крашеной казенной стене, Грач с силой потер лицо ладонями, шумно выдохнул сквозь зубы и с тоской посмотрел на напарника:
— Ну и язва… Чистый кобальт, а не девка. Меня комбат на Одере перед всем батальоном так не полоскал, как эта пигалица с косичкой. И ведь главное, сволочь, слова поперек не скажешь — по полочкам разложила, как на анатомическом столе.
— Привыкай, капитан, — с кривой, злой усмешкой отозвался Алексей, поправляя сбившуюся набок фуражку. — Это тебе не из окопа гранаты швырять. Пошли чернила искать, защитник социалистической законности. Будем учиться писать без помарок.
В полутемном цокольном этаже управления пахло мокрой штукатуркой, серым стиральным мылом и застоявшимся паром из котельной. Из широкого латунного крана, жалобно гудевшего в недрах стены, хлестала ледяная струя, с шипением разбиваясь о щербатый чугунный рукомойник.