Страница 7 из 26
Ру в ответ говорит словами Писания, будто проповедь читает о войне и справедливости. Молодежь слушает, но ей становится невтерпеж. Ему кричат: «Ты что же, хочешь, чтобы они добрались досюда, захватили твой дом, взяли в плен твоих сестер и мать?»
Все знают Ру, кругом его друзья, но на миг мне кажется, что его вот-вот поколотят.
«Ты несешь вздор», — бросаю я.
Мы прекращаем разговоры и возвращаемся домой, чтобы помочь сыну собраться.
Ру идет с нами, всю дорогу молчит. У нашего дома мы расстаемся, и он направляется в Совеплан.
«До скорой встречи!» — кричит ему мой сын.
Ру оборачивается, машет рукой так, словно прощаясь надолго, и скрывается из виду.
Мы собираем вещи, считаем деньги, решаем все дела и идем на станцию… Вы же знаете Сен-Жан: одна-единственная улица, длинная, узкая, так что, стоит только лавочникам выйти на порог дома, и городок кажется многолюдным. Прямо перед вокзалом улица упирается в такую же тесную площадь, где летними вечерами толпится молодежь в ожидании десятичасового поезда… Никогда еще не было здесь так много народу.
Собрались горожане, обитатели трех долин и даже горцы…
В этой толпе мы ищем Ру. Я спрашиваю каждого встречного, но никто не видел Ру из Совеплана.
«Мы с ним встретимся в Ниме, — говорит мой сын. — Видно, он срезал путь и уже в поезде».
Тут мы забываем о Ру… Сами понимаете, нам есть о чем потолковать…
После отъезда сына я возвращаюсь на хутор: теперь приходится трудиться вдвойне… Мы остались одни, без молодой подмоги, в разгар деревенской страды: в горах сбор урожая не завершен, а в долинах уже надо собирать виноград…
Вскоре после этого я работал на своих виноградных террасах, возвышавшихся над дорогой — и вот мимо идут полицейский бригадир из Сен-Жана с жандармом.
«Здравствуйте, Финиельс». — «Здравствуйте, господа».
Я спускаюсь к ним и спрашиваю: «В Совеплан направляетесь?»
Оно и так понятно — дорога-то ведет лишь в Совеплан и в горы, но в горах в эту пору жандармам точно делать нечего.
«Именно, — говорит бригадир. — Ру не явился на сборы. Может, он у себя на хуторе».
Я подумал о сыне, от которого не было новостей уже две недели, и снова разозлился.
— Ирод… — начал я.
— Дезертир, — перебил меня бригадир.
Дезертир? Нашему брату слово не слишком понятное — ученое такое.
Я говорю бригадиру:
— Дезертир? Как вам угодно. Возможно. Но прежде всего — ирод.
Жандарм был не местный, он посмотрел на меня, как на дикаря, и вмешался в разговор: «Именно что дезертир».
А я все твердил на местном языке «ирод эдакий, ох, эдакий ирод», обращаясь к бригадиру. Тот наши слова понимал, он больше десяти лет жил в этих краях. Помолчав, он спросил в замешательстве: «В Совеплане только его мать и сестры?» — «Насколько я знаю, да».
Подумав, я добавил: «Если вам нужна помощь, можете на меня рассчитывать: эту семью и их угодья я знаю». — «Давайте, Финиельс, поговорите с этими женщинами: вас они меньше боятся, чем нас». — «Право, мы ведь соседи. Для них так будет лучше».
На этом я взял куртку, — и мы пошли.
У нас принято следить за тем, что происходит в Совеплане, да и тамошние жильцы потихоньку приглядывают за нами. Так издавна повелось, а иначе в наших краях не выжить. Случись беда в Совеплане — мы сразу туда; беда у нас — и они торопятся к нам.
Впервые я оказался в Совеплане с дедом, мне не было и восьми: несчастье случилось с прадедом Ру. Он рубил дрова, и его укусила змея, в бок, через рубаху.
Тогда в Совеплане, на заброшенном пастбище у ключа, жила еще одна семья… С той поры на долю этих людей выпали свои невзгоды, доживать век они уехали в город, а дочь их стала продаваться мужчинам за гроши… В тот день она-то и прибежала к нам: «Ру-старшего ужалила нечисть».
Мой дед разбирался в лекарственных травах и зельях. Он надел куртку и позвал меня: «Идем со мной! Нужно будет что, ты вернешься».
И я пошел с ним. Добрались мы до Совеплана: старик лежит на соломе, у дома, весь синий, опухший, как жаба, в рубахе нараспашку, со страшной раной на боку. Женщины прижгли ее каленым железом, но было поздно: он двадцать минут бежал, а яд растекался под кожей. Он уже бредил.
Посмотрев на него, дедушка говорит мне: «Беги домой, пусть отец скажет бабам, чтобы не ждали нас вечером, а сам пусть идет сюда». Наверняка он думал о том, что нужно одеть в саван покойника и сидеть ночью возле него…
Итак, я впервые один возвращаюсь домой из Совеплана, что не так сложно, ведь через долину пролегает только одна дорога…
Тем же вечером прадед Ру скончался от укуса змеи, мой отец и дед всю ночь просидели возле него, а я от страха не сомкнул глаз. С тех пор так сложилось: в Совеплан приводят нас только беды, и лишь изредка радость, когда, например, нашу девушку выдают там замуж…
Еще мы непременно едем в горы на телеге весной — проверить крышу овчарни и отвезти кое-какие вещи… А если идем в горы пешком, то срезаем, обходя Совеплан сверху через буковую рощу и Роклонгские луга.
Но вернемся к нашей истории: вот иду я с жандармами — вновь беда позвала.
По дороге обсуждаем войну; бригадир многое знает, но, похоже, не особо хочет откровенничать… В восьмистах метрах от хутора, на последнем повороте перед пастбищем, он просит меня: «Ступай вперед, Финиельс: птичка вряд ли в гнезде, давай, поговори с женщинами…»
Наверное, жаль их ему, не хочет сильно тревожить. Я ускоряю шаг, подхожу к дому. Старуха стоит на пороге, сестры хлопочут в саду. Спрашиваю у матери Ру: «Где сын?» — «А мне почем знать?» — «Вы, может, и не знаете. Но другие, может, и знают». — «Кто другие?» — «Власти, может быть, знают». — «Что ж, пусть ищут! Сын там, где ему надобно быть».
Дальше расспрашивать бесполезно…
Между тем сестры продолжают возиться в саду, относят кроликам траву. А я думаю про себя: «Прячут они его, прекрасно знают, что он не пришел на сборы». И ярость снова обуревает меня.
Мать Ру — святая женщина, набожная и честная, трудолюбивая, добросердечная: она лечила мою жену, когда та простудилась. Но от гнева ничего этого я не помнил…
И тут являются мои жандармы.
— Добрый вечер… всем, — вежливо приветствует нас бригадир.
— Добрый вечер, господа, — отвечает Финетт (так зовут мать Ру). — Идете в горы?
— Не совсем… мы к вам, сюда — по одному делу…
Помолчав, бригадир спрашивает у Финетт: «Сын ваш здесь?» — «Нет, конечно… ушел давным-давно».