Страница 58 из 61
Я обняла его и заплакала. Сначала тихо, а потом всё громче и громче, и слёзы текли по моим щекам, по его рубашке, по нашим рукам. Мы стояли так, обнявшись, посреди нашей кухни — кухни, на которой мы готовили ужины, пили чай по вечерам, обсуждали Машины оценки и планы на лето, ссорились из-за немытой посуды и мирились, целуясь у холодильника. Мы стояли так, и я знала, что это, возможно, наше последнее объятие. Наше прощание. Конец нашей семьи.
— А как же Маша? — спросил он тихо, и в этом вопросе была вся его боль.
— Я не знаю, — ответила я. — Я пока не знаю. Но мы что-нибудь придумаем. Мы оба её любим. Мы не дадим ей страдать. Обещаю.
Я поцеловала его в щёку — мокрую от моих и его слёз, — развернулась и вышла. Когда я закрывала за собой дверь, я слышала, как он опустился на стул и заплакал. Никогда раньше я не слышала, чтобы Андрей плакал. За двенадцать лет — ни разу.
Потом я оделась и вышла. Я села в машину и поехала к Мишелю. Я не помнила, как доехала до его дома. Просто вела машину, а потом оказалась у его двери. Улицы, светофоры, повороты — всё выпало из памяти. Я помнила только, как сжимала руль и повторяла про себя: «Ты должна. Ты должна это сделать. Ты должна сказать ему в лицо». Поднялась на этаж и позвонила. Он открыл сразу — как будто стоял у двери и ждал. Был без рубашки, в домашних штанах, босой, и выглядел так, будто не спал всю ночь. Глаза красные, на щеках щетина. Увидев меня, он замер. Ни шага навстречу, ни объятий. Просто стоял и смотрел, и по его лицу пробежала целая гамма чувств — надежда, страх, боль, любовь, — и всё это за долю секунды.
— Ты знаешь, — сказал он. Это был не вопрос. Он понял по моему лицу. По тому, как я стояла. По тому, что я не улыбалась.
— Да, — ответила я. — Знаю. Всё.
Он отступил вглубь квартиры, пропуская меня, и я вошла. Мы стояли в гостиной друг напротив друга — та самая гостиная, где мы слушали Эдит Пиаф и танцевали босиком на паркете, где мы говорили о детстве, где он впервые сказал, что любит меня, — и между нами повисла тишина. Тяжёлая, плотная, как вода на глубине. Тишина, наполненная всем, что мы не сказали за эти месяцы.
— Я хочу услышать это от тебя, — сказала я. — Без лжи. Всё, что ты скрывал. Всё, о чём молчал. Я знаю правду от Андрея. Я знаю правду от твоего брата. Теперь я хочу услышать её от тебя. Ты должен мне это.
И он рассказал. Про брата, который был его второй половиной — не просто близнецом, а частью души. Про бизнес, который они строили вместе, хотя формально компания принадлежала только Николаю. Про суд, который длился больше года и высосал из Николая все силы. Про разорение — не только финансовое, но и человеческое. Про жену Николая, которая ушла через месяц после приговора, забрав последние деньги. Про клинику, в которую Николай попал после того, как перестал есть, спать и говорить. Про клятву, которую Мишель дал себе у больничной койки брата: «Я уничтожу того, кто это сделал».
Про самолёт. Про то, как он изучил меня — мою работу, мои поездки, мои привычки. Про билет, который он купил специально, чтобы оказаться рядом. Про то, как он знал, кто я такая, когда впервые заговорил со мной. Про Bollinger и Джеймса Бонда, про лекцию о сырах и спор о цвете тарелок — всё это было домашней заготовкой. Всё, кроме одного.
— Я всё это начал как месть, — сказал он, и его голос дрогнул. — Но где-то по пути — не знаю где, может быть, в том самолёте, когда ты засмеялась над моей шуткой, может быть, в Ницце, когда ты уснула у меня на плече, может быть, когда ты впервые посмотрела на меня так, как никто никогда не смотрел, — всё изменилось. Ты перестала быть пешкой. Ты перестала быть женой врага. Ты стала женщиной, без которой я не могу. Ты стала всем. Я отказался от мести. Я сказал брату: «Я не буду этого делать, потому что я люблю её». И он понял. Он сказал: «Хотя бы ты будь счастлив». И я был счастлив, Alexandrine. С тобой. Впервые за много лет. Но я знал, что правда когда-нибудь выйдет наружу. Я боялся этого дня. Я боялся тебя потерять. И вот этот день настал. Я люблю тебя. Это единственная правда, которая у меня осталась.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри борются боль, гнев и — любовь. Да, любовь. Она никуда не делась. Она стояла здесь же, посреди этой комнаты, и не собиралась уходить. Я не могла её выключить. Я не могла нажать на кнопку и перестать его любить. Но я не могла и сделать вид, что ничего не было.
— Мишель, — сказала я, и мой голос звучал глухо, как из-под воды. — Я не могу сейчас. Мне нужно время. Я должна подумать. Я должна понять, смогу ли я простить тебя. Смогу ли я жить с этим знанием. Смогу ли я смотреть на тебя и не вспоминать, с чего всё началось. Я должна побыть одна. Просто одна. Понимаешь?
Он кивнул. Ничего не сказал. Не стал меня удерживать. Только смотрел на меня, и в его глазах — тех самых зелёных глазах с золотыми искорками, которые я так любила, — была такая боль, что у меня сжалось сердце. Я развернулась и вышла. Он не пошёл за мной.
Два дня я почти не спала. Не отвечала на звонки. Не читала сообщений. Я опять вернулась в ту гостиницу — маленькую, с ситцевыми занавесками и репродукцией Шишкина на стене. Администраторша узнала меня и молча дала ключ от седьмого номера, ничего не спросив. Я сидела на кровати, смотрела в стену и думала. Я перебирала в памяти каждую нашу встречу — от самолёта до его квартиры, от первого поцелуя над облаками до последнего разговора в его гостиной. Я пыталась понять, где заканчивалась месть и начиналась любовь. Я раскладывала наши встречи по дням, по неделям, по месяцам — и не могла найти эту границу. Она была размыта. Она исчезла. И в какой-то момент я поняла: это не имеет значения. Важно только то, что я чувствую сейчас. А сейчас я чувствую, что не могу без него. Что мир без него — серый и плоский, как тот городок, в котором я пряталась. Что я готова простить. Что я хочу попробовать. Что я выбираю его.
На третий день я открыла почту и увидела письмо. Тема: «Москва — Ницца». Я открыла его дрожащими пальцами. Внутри был билет. Бизнес-класс. Рейс через два дня. Тот самый рейс, которым мы летели тогда, в первый раз. Тот самый маршрут. И несколько строк:
«Alexandrine. Это наш рейс. Тот самый. Если ты приедешь — я пойму, что ты меня простила. Если нет — я буду знать, что потерял тебя навсегда. Я не буду тебя преследовать. Я не буду тебе писать. Я исчезну из твоей жизни. Но я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. И всегда буду любить. Что бы ты ни решила. Мишель».