Страница 39 из 61
— Ты скучаешь по тому времени? — спросила я, прижимаясь к его груди.
— Скучаю по родителям. Они умерли пять лет назад, друг за другом. Отец от сердца, мама просто не смогла без него. И знаешь... Когда их не стало, ресторан стал для меня не просто бизнесом. Это мой способ сохранить связь с ними. Каждое блюдо в меню — это память о каком-то моменте. Луковый суп — как у мамы, она варила его в Ницце, когда мы все были счастливы. «Тарт татен» — яблочный пирог — папа заказывал его в каждом ресторане и говорил: «Когда-нибудь мой сын откроет своё место и будет делать лучший тарт татен в Москве».
Он замолчал. Я обернулась и увидела его глаза — они были влажными. Мишель, мой уверенный, страстный, ироничный Мишель, стоял голый у окна, слушал Пиаф и плакал. Я обняла его и крепко прижала к себе. Так мы и стояли — две голые души под звуки французского аккордеона.
— Прости, — прошептал он, вытирая глаза. — Я не планировал это показывать.
— Не извиняйся. Спасибо, что показал.
Он поцеловал меня в лоб и повёл обратно на кухню.
— Ладно, — он тряхнул головой, возвращаясь к своему обычному тону. — Я, кажется, слишком размяк. Нужно срочно что-то делать. Например, съесть что-то вредное.
— Мы же только что завтракали.
— Во-первых, это было час назад. Во-вторых, омлет — это не еда, это прелюдия к еде. А в-третьих... Когда ты в последний раз ела то, что тебе хочется, а не то, что можно по диете?
Я задумалась. Дома я следила за фигурой. Андрей говорил: «Ты должна выглядеть безупречно». А Мишель говорил: «Ты должна быть счастливой».
— Давно. Очень давно.
— Тогда сиди и смотри.
Он достал из холодильника сливки, шоколад, ягоды. Снова надел фартук — на этот раз уже для защиты, а не для соблазнения. Я сидела за барной стойкой и смотрела, как он колдует. Это было завораживающе. Он двигался как художник: точные, выверенные движения, ни одного лишнего жеста. Через десять минут передо мной стояла тарелка с горячим шоколадным фондю — густым, ароматным, — и вазочка со свежей клубникой.
— Это катастрофа, — сказала я, макая ягоду в шоколад. — Ты испортишь мою фигуру.
— Твоя фигура прекрасна, — ответил он, садясь рядом и забирая клубнику из моих пальцев. — Но ты прекрасна не из-за фигуры. Ты прекрасна, потому что ты — это ты. Alexandrine, Саша.
— Саша? — я поперхнулась.
— А что? Нельзя?
Я помотала головой. Дома меня так не называют. Дома я была либо «Сашуль», а на работе «Александра», строгая и собранная.
— Знаешь, о чём я мечтала в детстве? — сказала я, неожиданно для самой себя. — Я хотела быть смотрителем маяка. Жила бы себе на берегу океана, зажигала огонь для кораблей и ни от кого не зависела.
— Серьёзно? — он улыбнулся, но не снисходительно, а тепло. — Это чертовски красивая мечта. А я в детстве хотел быть шеф-поваром. Меня дразнили в школе: «Повар — это бабская профессия». А отец сказал: «Сынок, настоящий мужчина занимается тем, что любит, и делает это лучше всех». Я запомнил.
— Твой отец был мудрым человеком.
— Он был лучшим. Они с мамой были лучшими.
Мы доели клубнику, вылизали тарелку до последней капли и переместились на диван. Дождь за окном усилился. Мишель укрыл нас пледом — одним на двоих, — и мы просто лежали, обнявшись, глядя, как вода стекает по стеклу.
— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он вдруг. — Но это не здесь. Это нужно смотреть вдвоём. В другой стране.
— Что именно?
— Лавандовые поля в Провансе. И закат над Сеной. И маленькую пекарню в Марэ, где пекут лучший круассан в моей жизни. Я хочу показать тебе свой Париж. Не тот, что на открытках. Тот, который знаю я.
— Когда-нибудь, — сказала я, и голос дрогнул.
— Когда-нибудь, — повторил он. — Обязательно.
Мы замолчали. Тишина была уютной, как этот плед, как этот дождь. Я лежала головой на его плече и слушала его дыхание. Никакой музыки, только дождь и стук сердца. Это было лучшее, что я слышала за последние годы.
— Знаешь, что для меня самое сексуальное в мужчине? — спросила я.
— Моё фондю?
— Нет. Хотя фондю тоже. Умение молчать, когда слова не нужны. С тобой можно молчать, и это не напрягает.
— Я научился этому во Франции, — сказал он. — Французы болтают без умолку, но когда им хорошо, они замолкают. И просто наслаждаются моментом. Я рад, что с тобой мне тоже хорошо молчать.
Я подняла голову и поцеловала его — медленно, без страсти, но с огромной нежностью. Я хотела, чтобы этот день не кончался. Чтобы дождь шёл вечно. Чтобы реальный мир исчез и оставил нас здесь — в этой квартире, под этим пледом.
— Спасибо тебе, — прошептала я.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что показал мне Париж. За то, что назвал меня Alexandrine. За всё.
Он обнял меня крепче, и я закрыла глаза. До возвращения домой оставалось ещё несколько часов. У нас было время. Это самое ценное, что у нас было.