Страница 2 из 18
Сани
Кто ударит отца своего или мать свою, того должно предать смерти.
В эту ночь Гаре снился сон, будто отец его, крепкий, всегда сдержанный, легко отбрасывает дубовую дверь и впускает в избу ароматы горького костра, утренней росы, окалины металла и свежеубитой птицы. Раскидывает в стороны сильные руки и обнимает дочь Милку. Она младше. Сперва ее, а потом и его, Гарю, прижимает к груди. Тут же при входе в углу отец ставит ружье, грозное, манящее, такое для Гари желанное, и, поцеловав мать, садится, не раздеваясь, за стол.
– Батя, батя, – кричит во сне Гаря, вцепившись в крупную пуговицу отцовского бушлата, – а ты чего не умываешься, полевое с себя не снимаешь?
– Так ведь съели уже все, гляди, Гаря. И мне сызнова в лес пора, – добродушно отвечает отец, подхватывая сына к себе на колени.
– Как съели?.. – нерешительно повторяет Гаря, и на его глазах мама выносит шкворчащее жиром блюдо с кряквой, ставит на стол.
Запеченная, еще лоснящаяся корочка птицы обещает хрустящий восторг, а дымящееся мясо – нажористое удовольствие. Живот у Гари разом подводит, скручивает в ожидании мясного насыщения. Но вдруг это большое, неразрезанное еще лакомство распадается на сочные золотые куски и враз съедается. Гаря видит теперь лишь остатки жира, чеснока, пряных трав на блюде. Тем временем мать уже беззаботно хлопочет в бабьем кутý́, сестра на полу запускает волчком катушку от ниток, а отец шепчет что-то невнятное горячим своим дыханием. Лишь деда в комнате нет, и Гаря, не видев того, кто съел весь обед, раздраженно думает недоброе на него. Ведь именно дед любит приуснуть где-то в тихом углу дома после питания.
Обозлившись решительно, Гаря вскакивает с коленей отца и пробуждается, обнаружив себя на печи.
Вихрем спрыгнул на пол Гаря, собрал на себе штаны, различил растопленное горнило и похлебку, закипающую в нем, – значит, вернулся с охоты отец. Вот и дверь отворилась, и зашел родитель с дровами – точно леший после долгого похода, поизбитый непогодой и холодом, с разлохмаченными бровями, усталыми черными глазами, густой, небритой, жесткой бородой.
Отец заботливо встречал Гарю, жалел, что не добыл ничего лакомее воро́н, и обещал преуспеть в иной раз. Мать возилась с варевом; Милка накрывала на стол; дед, лежа на полатях у окна, посасывал маленький сухарик, завернув хлеб в тряпочку и сберегая силы и живость.
Годы высушили деда, обсыпали голову снегом, но он все так же бойко шаркал ногами, а в повадке его и в наружности никак было не различить ни приговора, ни робости. Дед по-прежнему держал крепость. Пусть уже и не занимал главное место за столом, но все еще умел разместить себя в доме так, чтобы быть у всех на виду, чтобы найти для себя от других реакцию.
– Первые плоды земли твоей принеси в дом Господа Бога твоего. Не вари козленка в молоке матери его. Мертвечины, звероядины не должно есть… – читал в голос молитву отец, пока мать умещала чугунок с похлебкой на широком столе.
Унылая трапеза ждала семью, но и вороний бульон для оголодавших сродников был заветным угощением.
Давно обезлюдели окрестности, опустели с тех самых пор, как обидели бесчестно поселяне живших на краю села цыган. Тихо они стояли домиками и повозками неприметными, служили окраине и ремеслом, и песней, и выручкой. Но обвинили в деле темном, позавидовали-повыгнали, а еще дело страшное с девочкой недоспелой сделали… И ушли из краев тогда и птица, и зверь, и достаток, непогода крутила поместности, позабылись дороги, заволочились пути мимоходные. Засобирались селяне все да по весне ушли, один лишь двор захотел… да и остался.
– Мерзкая птица – ворон… Мяртвячину клюеть, падло всякое, – подбрасывая дрова в печь, скрежетал дед. – Мало того что зима лютая, маемся и холодом, и теменью, так еще и нечистое жрать. Поизгубим души свои, сказано в Писании…
Но отец не позволил деду окончить:
– Хватит дрова жечь! Не ты ходишь за ними в чащу. Задумали же уже: зиму переждем, а весной отправимся. А день и вправду стал бесконечно слабым. Ты бы лучше сказал, дед, где рыску свою в лесу спрятал. Сухарь, вишь, по-прежнему жуешь, значит, не вышла, осталась схоронка. Годы твои трухлявые, много не надо, а нам в подкрепление. Ослабну – все передохнете.
– То ж моя рыска, от пришлых делили. А будешь на старика наседать, кто о тебе затем узаботится?.. Угли, знай, бывают лучше костра, коли ночь длинная. Ты бы плесенью позанимался. Почти до крыши истьбы дошла. Я тож поковырял, пообсыпал кое-где. Но тут надо по опыту скоблить, мож и с заменой бревна, с приглубой вырубкой. По селу пошастал – язва эта изъела и другие дома, стоят-порассыпятся, дай время. А и цвет такой гнили замогильный, красно-зеленый какой-то, неприютный, холодный.
– Язвой потом займусь. Выдай рыску!
– Вот пристал, заволновал без повода! – недовольно заскрежетал дед. – Насыпай варево, сноха. Приговорит так до телесной немочи.
Закончив трапезу, семья разбрелась по углам. Гаря с Милкой забрались на печку слушать дедовы вечерние побасенки. Мать недовольное что-то все высказывала отцу, упрекала в робости, и он наконец пообещал, да так пообещал, что вышла она к детям уже довольная.
– Так вот, луну нерушенную обзывали прежде цыганским солнцем, – сказывал дед детям. – Она же с огнем на земле в полюбовниках. И кой найдется как встрять меж ними человек, успеет зажмурить желанное да цыганские принять обряды, получит богатство неизмеримое. И важно тут поуспеть и ни в кой не вторгаться в начальный день ущерба луны, в день мясника, мученика Варфоломея, а то ж и замучат, и ошпарят, да кожу сдерут… В дни убывания у чертей, знашь, какая одолевает сила в извечной борьбе света со тьмой…
– Что ты, дед, на ночь мерещишься, – прервала деда мать. – Тикайте, дети, спать. – И стала прогонять детей от печи по кроватям в загороженные закуты избы.
– Пойдем, отец, обсудим… – Только и видел Гаря, как родитель прихватил деда под локоть и поволок к выходу из дома.
Оказавшись в сенях, круто деда к себе отец обернул, прихватил за ворот истертой кофты и приговорил:
– Значит так, старый. Некогда чаять о справедливости. Каждый должен сберегать теперь семью. Вместе мы крепь, а врозь – язвимы. Рыска твоя нужна, чтобы перетерпеть, переждать, когда достанет на охоте дичи. Хватит зубы сжимать, скажи, где припасы…
– Дьявол совсем поизвел бабу твою, крутит в ней, источая тело, бури да ураганы, наставляет грешить против отцов. Не слушай ее, не сдавайся, завтра же пробивайся глуше в чащу, выйдет навстречу сытая к тебе зверина.