Страница 7 из 17
Заглянув внутрь шкатулки, Максим увидел сложенный вдвое листок с потемневшим сгибом, потёртый по краям.
– Ну а что ты мне такого важного можешь рассказать? – тихо спросил он, разворачивая пожелтевшую бумагу.
Бумага хрустнула. Слова «пропал без вести» ударили не сразу. Сначала бумага стала ледяной в его пальцах, будто её только что принесли с мороза. Потом в ушах возник высокий, звенящий звук, заглушивший тиканье часов на стене.
Он медленно, с невероятным усилием, будто лист весил центнер, положил его на стол, аккуратно разгладил ладонью. Смотреть на это письмо было невыносимо. Максим встал. Подошёл к окну. В сизых сумерках двое соседских детей гоняли по улице на самокатах, смеясь и крича. Всё было на своих местах.
Но память, спрессованная в этих словах, кричала, и этот крик отдавался в висках глухой, невыносимой болью.
Перед его глазами поплыли образы. Нечёткие, размытые, как через плохо настроенный бинокль.
Земля. Чёрная, мокрая, обледеневшая. Он лежит, вжавшись щекой в землю, от которой веет смертельным холодом. Где-то очень близко слышны приглушённые голоса, скрежет, лязг.
– …командир говорит, с рассветом…
– …хоть бы обстрел прекратился…
Грохот разрывает барабанные перепонки, обрывая голоса. Земля содрогается, сверху сыплется грязный снег. Кто-то кричит – глухо, не от боли, а от всепоглощающего страха.
Максим ощутил этот страх: ледяной, тяжёлый ком в груди. Он хотел закричать, но горло не повиновалось. Пальцы – не его, пальцы того, кем он стал, – судорожно впились в карман гимнастёрки.
И тут же, как вспышка, другой образ.
Полумрак. Он сидит за столом, склонившись над листком бумаги, в пальцах зажат карандаш. Рука затекает, но он пишет, торопливо, с сильным нажимом, выводя ровные строчки.
«Моя дорогая Лидочка…»
Он чувствует нежность. Тягучую, сладкую тоску, заставляющую сердце замирать. Представляет её лицо, её улыбку, как она читает письмо…
И снова резкая смена.
Тряска. Дребезжание. Пахнет бензином, гарью и людьми. Его голову сдавил в тисках невидимый шлемофон: тяжёлый, пахнущий кожей и страхом, горький вкус которого сводит скулы. Холод, пронизывающий до костей. В ушах низкочастотный гул, от которого вибрируют перепонки. Воздух густой: бензин, гарь, раскалённый металл, пот. Поверх гула хрипит голос, сорванный, дымный, с адреналином:
– «Юнкерс» на три часа, высота четыре! Андрей, чёрт, не зевай! Бей!
Видение лопается, как мыльный пузырь. Резко и безвозвратно.
Максима била дрожь. Зубы выстукивали дробь. По спине стекал холодный пот. Во рту привкус железа, пальцы ноют – то ли от мёрзлой земли, то ли от карандаша. Перед глазами таяли слепящие пятна.
– Что за бред? – прошептал Максим, сжимая виски.
Щель между мирами приоткрылась, и Максим почувствовал, как из неё, из прошлого, кто-то внимательно смотрит на него.
Скука испарилась. Её сменило нечто острое, щемящее, живое. Прошлое ожило: пожелтевшая фотография, запах пороха, зов. Максиму захотелось откликнуться.
Он собрал в шкатулку всё: фото, письма, похоронку, брошь. Но на чердак не понёс. Помедлив, он поставил шкатулку на письменный стол рядом с ноутбуком. Два мира: один цифровой, другой, пропахший порохом и страхом, теперь соприкасались. Игнорировать их связь уже невозможно.