Страница 15 из 17
Глава 8 Счастье, которого не было
Комната Максима была погружена в предрассветные сумерки. Он лежал с открытыми глазами, не в силах уснуть, то и дело поглядывая на шкатулку и перебирая в пальцах холодный металл броши-ландыша. Он ждал, почти боялся, что его накроет очередной волной боли и страха. Но вместо этого его поглотила иная, тёплая и светлая волна.
В ушах зазвенела натянутая как струна тишина. Воздух в его комнате стал сладким, пропахшим цветущей сиренью и свежей краской.
Его больше не было в комнате. Он стоял на солнечной поляне, залитой майским светом. В груди бушевало что-то огромное, тёплое и трепетное, отчего перехватывало дыхание. Это была не его радость. Это был восторг Андрея.
И всё его существо, каждую клетку, распирало от какого-то немыслимого, ликующего счастья. Сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть из груди и улететь в это майское небо.
Перед ним стояла Лида. Солнце играло в её светлых волосах, лицо было озарено загадочной лучистой улыбкой. В её глазах плескалось весёлое, чуть испуганное счастье.
– Закрой глаза, – голос Андрея, звучал низко и взволнованно.
– Опять сюрприз? – она рассмеялась, но послушно зажмурилась, вытянув вперед руки сложенными лодочками.
Он замер, глядя на неё. На её длинные ресницы, тронутые солнцем, на веснушки у переносицы. Потом бережно, как самую большую драгоценность, положил ей на ладони маленькую бархатную коробочку.
– Можно смотреть.
Она открыла глаза, затем коробочку. Внутри, на темном бархате, лежала изящная брошь: фарфоровая веточка ландыша с крошечными серебряными листиками.
– Андрюша! – она ахнула, и глаза её наполнились слезами восторга. – Это так красиво!
– Как ты, – выдохнул он. – Такая же хрупкая и совершенная. Носи её и помни, что ты для меня – самое чистое и прекрасное, что есть на свете.
Дрожащими пальцами она приколола брошь к платью. Потом подняла на него сияющий взгляд.
– У меня… у меня тоже для тебя сюрприз.
Она взяла его большую, сильную руку и осторожно приложила её к своему ещё плоскому животу.
– Здесь… растёт наш малыш. Твой сын. Или дочка.
Мир для Андрея в тот миг переродился. Всё вокруг – трава, солнце, воздух, наполнилось новым, ослепительным смыслом. Максим почувствовал, как по его лицу – лицу Андрея – расплывается огромная глупая улыбка. Он смотрел то на её сияющие глаза, то на свою ладонь на её животе, не в силах вымолвить ни слова. Он подхватил её на руки, закружил, смеясь и прижимая к себе.
– Лидуся! Родная моя! Правда?!
– Правда, правда! – засмеялась она, и смех её был самым прекрасным звуком на свете.
– Мальчик будет! – выдохнул он наконец, останавливаясь и прижимая её к себе. – Я вырежу ему деревянную лошадку и буду учить его играть в футбол! И мы построим дом. С большими окнами. Вот на этом самом месте!
– Девочка, – поправила его Лидия, положив ладонь ему на грудь. – И она будет, как ты. С твоими смешливыми глазами.
– И будет сад, – продолжал он, не слушая, захлёбываясь счастьем. – Я посажу яблони. И мы будем вечерами сидеть на крыльце… Все вместе. Я буду мастерить нашему малышу игрушки, а ты… ты будешь петь ему колыбельные.
– А мы будем каждый вечер гулять вот так, под руку, – добавила она, прижимаясь к его плечу.
– И смотреть, как заходит солнце. И я буду рассказывать ему, какая у него красивая мама.
Они стояли, обнявшись, глядя на утопающий в зелени парк. Перед ними была целая жизнь – долгая, счастливая, предсказуемая. Они строили её, кирпичик за кирпичиком, из любви, надежд и абсолютной уверенности в завтрашнем дне. В ней не было места горю, а были только смех ребёнка, запах яблочного пирога и её рука в его руке.
Видение стало таять, как мираж. Солнечный свет померк, запах сирени сменился душным воздухом комнаты.
Максим чувствовал всем нутром это счастье, висящее на волоске. Ожидание, такое яркое и такое хрупкое. И дата, маячившая на горизонте, июнь 1941-го, отбрасывала на этот идиллический миг свою первую, ещё невидимую тень.
В груди невыносимо щемило от прикосновения к чему-то огромному, чистому и беззащитному, от тоски по тому будущему, которое так и не наступило, рассыпавшись в прах всего через несколько недель.
Он смотрел на брошь в своей руке. Старое украшение было символом той самой несостоявшейся жизни. Любви, которая была сильнее страха, сильнее войны, сильнее смерти.